– Эй, портрет, а ну-ка подними повыше подбородок, чтобы совсем меня погубить!
«И все-таки это прекрасный подарок», – думал полковник.
– А маневрировать ты умеешь? – спросил он у портрета. – Быстро, не мешкая?
Портрет молчал, и полковник ответил: сам знаешь, что умеет. Какого же черта спрашивать?
Она обойдет тебя запросто в твой самый удачливый день, займет рубеж и будет драться, а ты только слюни распустишь.
– Портрет, – сказал он, – дочка, сынок, или моя единственная настоящая любовь, или кто бы ты ни был. Ты ведь сам знаешь, кто ты.
Но портрет опять ничего не ответил.
А полковник теперь снова был генералом и ранним утром, да еще с помощью вальполичеллы, знал все насквозь, он знал, словно трижды проверил по Вассерману, что в портрете нет никакой подлости, и стыдился, что нагрубил ему.
– Слышишь, портрет, я сегодня постараюсь быть таким хорошим, каких ты, черт побери, еще не видел.
Можешь сообщить об этом своей хозяйке.
Но портрет, по своему обыкновению, молчал.
«Небось с кавалеристом она держалась бы иначе», – думал генерал. Теперь у него уже было две звезды, они давили ему на плечи и белели на мутно-красной потертой дощечке, прибитой к капоту его «Виллиса».
Он никогда не пользовался ни штабными машинами, ни бронированными автомобилями, обложенными изнутри мешками с песком.
– Ну тебя к черту, портрет! И пусть тебе отпустит грехи вселенский поп, мастер по всем религиям сразу.
– Поди к черту сам, – сказал ему портрет, не разжимая губ. – Солдатское отребье!
– Что правда, то правда, – сказал полковник, который снова стал полковником, отказавшись от былых чинов и званий. – Я очень тебя люблю за твою красоту.
Но девушку я люблю больше, в миллион раз больше.
Девушка на полотне не откликнулась, и эта игра ему надоела.
– Ты скован по рукам и по ногам, портрет. Даже если бы тебя вынули из рамы.
А я еще буду маневрировать.
Портрет молчал так же, как и тогда, когда его принес портье и, с помощью второго официанта, показывал полковнику и девушке.
Полковник посмотрел на него, и теперь, когда в комнате стало совсем или почти совсем светло, увидел, как он беззащитен.
Он увидел, что это портрет его единственной настоящей любви, и сказал: – Прости меня за все глупости, которые я тебе наговорил.
Мне ведь и самому не хочется быть хамом.
Давай попробуем немножко поспать, вдруг нам это удастся, а там, глядишь, и твоя хозяйка позвонит нам по телефону.
«Может, она наконец позвонит», – думал он.
ГЛАВА 18
Посыльный просунул под дверь «Gazzetino», и полковник бесшумно поднял ее, как только она проскользнула в щель.
Он взял газету чуть ли не из рук посыльного.
Он не выносил этого посыльного с тех пор, как, случайно вернувшись в номер, застал его за обыском своего чемодана.
Полковник забыл бутылочку с лекарством и возвратился с полпути, а посыльный шарил у него в чемодане.
– В такой гостинице как-то неловко говорить: «Руки вверх!» – сказал полковник. – Но вы, ей-богу, позорите свой город!
Человек в полосатом жилете с мордой фашиста только отмалчивался, и полковник его подзадорил: – Валяй, уж досматривай до конца.
Но военных тайн я в мыльнице не ношу. С тех пор они друг друга недолюбливали, и полковнику нравилось выхватывать утреннюю газету чуть ли не из рук человека в полосатом жилете – бесшумно, как только он замечал, что газета появляется под дверью.
– Ладно, сегодня твоя взяла, хлюст ты этакий, – произнес он на отличном венецианском диалекте, что было ему совсем не легко в столь ранний час. – Чтоб тебе удавиться!
«Но такие не давятся.
Они знай себе суют под дверь газеты людям, которые уже не чувствуют к ним ненависти.
Да, бывший фашист – это нелегкое ремесло.
А может, он и не бывший, а настоящий?
Почем ты знаешь?»
«Мне нельзя ненавидеть фашистов, – думал он. – И фрицев тоже, потому что, к несчастью, я военный».
– Послушай, портрет, – сказал он. – Разве я должен ненавидеть фрицев за то, что мы их убиваем?
Разве я должен их ненавидеть и как полковник, и как человек?
По-моему, это уже больно простое решение вопроса.
– Ладно, портрет.
Не думай об этом.
Брось!
Ты еще слишком молод, чтобы в этом разбираться.
Ты на два года моложе той девушки, с которой тебя писали, а она и моложе и древнее самой преисподней – хотя у этого местечка большое прошлое.
– Послушай, портрет, – сказал он и, говоря это, знал, что теперь у него до самой смерти будет с кем поговорить по утрам, когда проснешься.