Такая уж, видно, мне выпала карта.
А ты не пересдашь ли мне, банкомет?
Нет.
Карты сдают только раз, а ты их берешь и начинаешь играть.
И я бы мог выиграть, если бы вытянул хоть что-нибудь подходящее, – сказал он портрету, но тот не выказал никакого сочувствия.
– Портрет, – сказал он, – отвернись-ка лучше, будь поскромнее.
Я сейчас приму душ и побреюсь – тебе-то никогда не приходится бриться, – а потом надену военную форму и пойду пройдусь по городу, хотя сейчас еще очень рано.
И он вылез из кровати, осторожно ступив на раненую ногу, которая всегда у него болела.
Он выключил раненой рукой настольную лампу.
В комнате было достаточно светло, и он уже целый час зря жег электричество.
Он пожалел об этом – полковник всегда жалел о своих промахах.
Он обошел портрет, мельком взглянул на него и стал рассматривать себя в зеркало.
Скинув пижаму, он стал разглядывать себя критически и непредвзято.
– Ах ты искореженный старый хрыч, – сказал он зеркалу. – Портрет – прошлое.
Настоящее – сегодняшний день.
"Брюхо не торчит, – сказал он мысленно. – Грудь тоже в порядке, если не считать больной мышцы внутри.
Ну что ж, кого на казнь ведут, того и повесят, а уж на радость это или на горе – там видно будет.
Тебе уже полста лет, старый хрыч!
Ступай-ка прими душ, хорошенько потрись мочалкой, а потом надень свою военную форму.
Тебе ведь отпущен еще денек".
ГЛАВА 20
Полковник подошел к конторке в вестибюле, но портье еще не было на месте.
Дежурил ночной швейцар.
– Вы можете запереть одну мою вещь в сейф?
– Не могу, господин полковник.
Никто не имеет права открывать сейф, пока не придет помощник управляющего или портье.
Но у себя спрячу все, что хотите.
– Спасибо.
Не стоит, – сказал тот и положил адресованный на свое имя конверт со штампом «Гритти», где лежали камни, во внутренний левый карман мундира.
– У нас тут настоящего воровства не бывает, – сказал ночной швейцар.
Ночь была долгая, и он был рад случаю перекинуться словом. – Да никогда и не было.
Вот только убеждения бывают разные, и политика тоже.
– А как у вас насчет политики? – спросил полковник; он тоже устал от одиночества.
– Да сами знаете – ни шатко ни валко.
– Понятно.
А ваши дела как идут?
– По-моему, хорошо.
Может, не так хорошо, как в прошлом году.
Но все же вполне прилично.
Нас побили на выборах, и теперь надо немножко выждать.
– Но вы-то сами что-нибудь делаете?
– Как вам сказать.
Политика ведь у меня скорее для души.
То есть умом я тоже в нее верю, да вот больно плохо развит.
– А ведь слишком большое развитие тоже вредно – души не останется.
– Может, и так.
А у вас в армии политикой занимаются?
– Еще как, – сказал полковник. – Но не в том смысле, в каком вы думаете.
– Ну, тогда нам лучше этого не касаться.
Я вас выспрашивать не хотел.