– Я бы посмотрел на нее в упор и не заметил. Пусть знает, что умерла.
– Большое спасибо, – сказала девушка. – Ты ведь понимаешь, как трудно неопытной девушке справиться с другой женщиной или с памятью о другой женщине.
– У меня нет другой женщины, – сказал полковник, и глаза у него от невеселых воспоминаний стали злые. – И нет памяти о другой женщине.
– Большое спасибо, – повторила девушка. – Сейчас я тебе верю.
Но, пожалуйста, никогда не смотри на меня так и никогда обо мне так не думай!
– Давай поймаем ее и вздернем на высоком дереве! – запальчиво сказал полковник.
– Нет.
Давай о ней лучше забудем.
– Я ее и так забыл, – сказал полковник.
И, как ни странно, это была правда.
Странно потому, что на миг она появилась в комнате и чуть было не нагнала на него панику; это уж совсем странно, подумал полковник.
Он-то знал, как люди впадают в панику.
Но теперь она ушла, ушла безвозвратно; она выжжена, изгнана, разжалована по рапорту в одиннадцати экземплярах, к которому приложено официальное, заверенное у нотариуса, свидетельство о разводе.
– Я ее забыл, – сказал полковник.
Это была чистая правда.
– Я очень рада, – сказала девушка. – Не понимаю, как ее вообще пустили сюда, в гостиницу.
– Да, мы с тобой здорово похожи, – сказал полковник. – Нельзя этим так чертовски злоупотреблять!
– Ладно, можешь ее повесить, ведь это из-за нее нам нельзя пожениться.
– Я ее забыл, – сказал полковник. – Пусть получше разглядит себя в зеркале и повесится сама.
– Теперь, когда ее здесь больше нет, не будем желать ей всяких бед.
Но, как настоящая венецианка, я бы хотела, чтобы она умерла.
– И я тоже, – сказал полковник. – Но раз она не умерла, давай забудем ее навсегда.
– Навсегда и на веки вечные, – сказала девушка. – Правильно я выговариваю?
По-испански это будет para sempre.
– Para sempre и все такое прочее, – добавил полковник.
ГЛАВА 28
Они молча лежали рядом, и полковник чувствовал, как бьется ее сердце.
Приятно чувствовать, как бьется сердце под черным свитером, который связала ей тетка, и ощущать тяжесть длинных темных волос на здоровой руке.
«Но разве это тяжесть, – думал полковник, – они же легче легкого».
Она лежала тихая и ласковая, и все, что им обоим было дано пережить, неразрывно связывало их друг с другом.
Он нежно и требовательно поцеловал ее рот, и все вдруг замерло, осталось только ощущение нерасторжимой связи.
– Ричард, – сказала она. – Как обидно, что у нас все так получается…
– А ты никогда ни о чем не жалей, – сказал полковник. – Никогда не считай потерь, дочка.
– Повтори.
– Дочка…
– Расскажи мне что-нибудь хорошее, чтобы я могла думать об этом всю будущую неделю, и еще про войну.
– Давай не будем говорить о войне.
– Нет.
Я должна о ней больше знать.
– Я тоже должен, – сказал полковник. – Но не о военных хитростях.
Один наш офицер в должности генерала как-то словчил и раздобыл план передвижения войск противника.
Он заранее знал о каждом их шаге и провел такую блестящую операцию, что его повысили в чине и отдали ему под начало людей, куда более достойных.
Вот почему нас одно время били.
Да еще потому, что отдых в субботу и воскресенье у нас такая святыня.
– Сегодня у нас суббота.
– Я знаю, – сказал полковник. – Считать до семи я еще не разучился.
– Но почему ты на всех сердишься?
– Неправда.
Мне просто пошел шестой десяток, и я знаю, что к чему.
– Расскажи мне еще что-нибудь о Париже, я люблю всю неделю думать о тебе и Париже.