Она поцеловала его нежно, с отчаянием, и полковнику стало трудно думать о боях.
Он думал только о ней, о том, что она сейчас чувствует, и о том, как близко граничит жизнь со смертью в минуту высокого блаженства.
Но что же такое, черт побери, это блаженство, каково его звание и к какой оно приписано части?
И не раздражает ли ей кожу черный свитер?
И откуда взялись вся эта мягкость, и прелесть, и удивительное достоинство, и жертвенность, и ребячья мудрость?
Да, ты мог узнать блаженство, а вместо этого вытянул пиковую даму.
"Но смерть – дерьмо, – думал он. – Смерть приходит к тебе мелкими осколками снаряда, снаружи даже не видно, где она вошла.
Иногда она ужасна.
Она может прийти с некипяченой водой, с плохо натянутым противомоскитным сапогом или с грохотом добела раскаленного железа, который никогда не смолкал.
Она приходит с негромким потрескиванием, предвещающим очередь из автомата.
Она приходит с дымящейся параболой летящей гранаты и с резким ударом мины.
Я видел, как она падает, оторвавшись от бомбодержателя, и описывает в воздухе причудливую дугу.
Она приходит с оглушительным скрежетом металла, когда ломается машина или когда просто отказывает управление на скользкой дороге.
Но я знаю, что ко многим она приходит в постели как оборотная сторона любви.
Я прожил с ней по соседству почти всю жизнь и отмеривал ее другим – в этом было мое ремесло.
Но что же мне рассказать моей девушке в это холодное ветреное утро, здесь, в «Гритти-палас»?"
– О чем бы тебе рассказать, дочка? – спросил он ее.
– Обо всем.
– Ладно, – сказал полковник. – Тогда слушай.
ГЛАВА 29
Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, на приятной, жестковатой, только что постеленной кровати; она положила ему голову на грудь, и волосы ее рассыпались по его старой, жилистой шее. Он начал рассказывать.
– Мы высадились, но не встретили серьезного сопротивления.
Настоящую встречу нам готовили в другом месте.
Затем мы соединились с воздушным десантом, заняли и закрепили за собой несколько городов и наконец захватили Шербур.
Это было нелегко, операцию пришлось провести очень быстро; командовал ею генерал по прозвищу Молниеносный Джо, о котором ты, верно, никогда и не слыхала.
Хороший генерал.
– Пожалуйста, дальше.
Про Молниеносного Джо ты мне уже говорил.
– После Шербура у нас всего было вдоволь.
Себе я не взял ничего, кроме адмиральского компаса, – у меня тогда была моторка на Чизапском заливе.
Нам достался весь коньяк германского интендантства, а кое-кто из офицеров прикарманил миллионов по шести французских франков, которые печатали фрицы.
Их принимали до прошлого года; за доллар давали пятьдесят франков, и те, кто ухитрился переслать франки домой – через любовниц или адъютантов, – неплохо на этом нажились.
Я-то ничего не украл, кроме компаса, – мне казалось, что зря красть на войне не стоит: это приносит несчастье.
Но коньяк я пил и в свободные минуты учился читать этот сложный компас.
Компас был моим единственным другом, а телефон поглощал всю жизнь.
Проводов у нас было больше, чем… в Техасе.
– Пожалуйста, рассказывай, но, если можешь, говори поменьше грубых слов.
Этого слова я не понимаю и не желаю его понимать.
– Техас – большой штат, – сказал полковник. – Вот почему я привел в пример его женское население.
Я же не мог привести в пример Вайоминг – народу там не больше тридцати, ну от силы пятидесяти тысяч, а проводов была уйма, их то и дело приходилось тянуть, свертывать, а потом тянуть снова.
– Дальше.
– Перейдем сразу к прорыву, – сказал полковник. – Но скажи, тебе не скучно?
– Нет.
– Так вот, об этом сволочном прорыве, – сказал полковник, повернув к ней голову.
Теперь он уже не рассказывал, а, скорее, исповедовался. – В первый же день появилась их авиация и сбросила такие игрушки, которые сбивают с толку радар, и наше наступление отменили.
Мы были готовы, но его отменили.
Начальству, конечно, виднее.
Ох, до чего же я люблю начальство, прямо как горькую редьку.
– Рассказывай и не злись.
– Условия, видите ли, благоприятствовали, – сказал полковник. – Ну, на другой день мы все-таки бросили вызов врагу, как говорят наши двоюродные братья англичане, которые не в состоянии прорвать даже мокрое полотенце; вот тут над нами и стали парить наши короли воздуха.