Или вообще ничего не рассказывай.
– Вначале я был полковником резерва. Их держат, чтобы затыкать дыры: командиры дивизий заменяют ими тех, кого убили или разжаловали, – добросовестно принялся объяснять полковник. – Убивают редко, а разжалуют многих.
Хорошие получают повышение.
И довольно быстро, когда все кругом горит.
– Говори, говори.
А тебе не пора принять лекарство?
– А будь оно проклято, это лекарство! И Верховное командование союзными экспедиционными силами.
– Это ты мне уже объяснял, – сказала девушка.
– Жаль, черт возьми, что ты не солдат: ты так здорово соображаешь, и память у тебя прекрасная.
– Я бы хотела быть солдатом, если бы ты был моим командиром.
– Только не вздумай воевать под моим началом, – сказал полковник. – Я свое дело знаю.
Но мне не везет.
Наполеон подбирал командиров, которым везло, и он был прав.
– Но нам ведь с тобой везло.
– Да, – сказал полковник. – Как когда.
– Все равно это было везенье.
– Ну да, – сказал полковник. – Но на войне теперь одного везенья мало.
Хотя и без него не обойтись.
Те, кто выезжал на одном везенье, пали на поле брани, как наполеоновская кавалерия.
– Отчего ты так ненавидишь кавалерию?
Почти все мои знакомые молодые люди из хороших семей служили в трех хороших кавалерийских полках или на флоте.
– Никого я не ненавижу, дочка, – сказал полковник и отпил глоток легкого сухого красного вина, душевного, как дом брата, если вы с братом живете душа в душу. – Просто у меня своя точка зрения, я долго размышлял и понял, на что она годится, эта кавалерия.
– И она действительно так уж плоха?
– Никуда не годится, – сказал полковник.
Потом, вспомнив о своем намерении быть добрым, добавил: – В наше время.
– Каждый день теряешь какую-нибудь иллюзию.
– Нет.
Каждый день – это новая, прекрасная иллюзия.
Но все, что в ней есть фальшивого, надо отрезать, как бритвой.
– Пожалуйста, только не отрезай меня.
– Тебя не возьмет никакая бритва.
– Поцелуй меня и обними покрепче, и давай смотреть на Большой канал, – он сейчас так красиво освещен, – и рассказывай дальше.
Они посмотрели на Большой канал, который и в самом деле был красиво освещен, и полковник продолжал: – Я получил полк потому, что командующий сместил одного паренька, которого я знал еще тогда, когда ему было восемнадцать.
Понятно, пареньком он уже не был.
Полк оказался ему не по плечу, но для меня этот полк был пределом мечтаний, пока я его не потерял. – Он добавил: – Разумеется, по приказу начальства.
– А как люди теряют полк?
– Ты бьешься, чтобы занять выгодные позиции, и вот тебе остается только послать парламентера, чтобы противник обдумал свое положение и, если ты прав, сдался.
Профессиональные военные – люди разумные, а эти фрицы были профессионалы, а не фанатики.
Но тут трещит телефон, говорит кто-нибудь из штаба корпуса и передает приказ из штаба армии или, может, армейской группы, а то и приказ самого Верховного командования; дело в том, что там вычитали в какой-то газетной заметке, присланной, скажем, из Спа, название этого города и отдали приказ взять город штурмом.
Город, видите ли, очень важный – не зря ведь попал в газету.
И ты должен штурмовать.
Вот и кладешь целый батальон на мосту.
Один батальон теряешь целиком, да и от трех других мало что остается.
Танки выходят из строя, едва они успели двинуться с места, а двигаются они быстро и вперед и назад.
Подбит первый танк, за ним второй, третий, четвертый, пятый.
Из пяти человек, сидящих в танке, обычно вылезают трое: они пускаются наутек, как участники кросса, отстаивающие честь Миннесоты в соревновании с городом Белуа, штат Висконсин.
Я тебе еще не надоел?
– Нет.
Я не поняла, что ты сказал про эти американские города.
Но ты сможешь мне потом объяснить, когда захочешь.