Но карьеры так и не сделал и теперь ругаю всех, кто добился успеха".
Его покаянное настроение длилось недолго, и он про себя добавил: "Помолчим о подхалимах, взяточниках и пролазах, которые хоть и командовали, но никогда не дрались.
Правда, под Геттисбергом было убито несколько воспитанников военной академии.
Но то было знаменитое побоище, и обе стороны дрались не за страх, а за совесть.
Не злись.
В тот день, когда налетел экспресс «Валгалла», по ошибке убили генерала Макнейра.
Так что же ты злишься?
Значит, убивают и выпускников военной академии, ведь статистика это подтверждает.
А как же я могу вспоминать, если не буду злиться?
Ладно, злись, если иначе не можешь.
И расскажи обо всем этой девушке, но только молча, чтобы ее не огорчать, – посмотри, как хорошо она спит".
ГЛАВА 34
"Спи спокойно, любовь моя, а когда проснешься, все уже будет досказано, я шуткой отвлеку тебя от расспросов о моем triste metier, и мы отправимся покупать маленького негра или мавра из черного дерева с точеным лицом и тюрбаном, усыпанным алмазами.
Ты его приколешь к платью, мы пойдем выпить к «Гарри» и повидаемся с друзьями, которые окажутся там в этот час.
Мы пообедаем у «Гарри» или вернемся обедать сюда; в это время мои вещи будут уже уложены.
Мы с тобой попрощаемся, и я спущусь с Джексоном в motoscafo, переброшусь веселой шуткой с Gran Maestro, помашу рукой всем прочим кавалерам Ордена, и, судя по тому, как я себя чувствую, ставлю один против десяти или два против тридцати, что больше мы с тобой никогда не увидимся.
"К дьяволу! – сказал он, ни к кому не обращаясь и, уж во всяком случае, не произнося этого вслух. – Сколько раз я чувствовал себя так перед боем, и почти каждую осень, и всегда, когда покидал Париж.
Самочувствие, верно, ничего еще не значит.
Да и кому до этого дело, кроме меня самого, Gran Maestro и этой девушки? Уж во всяком случае, не начальству!
Мне и самому на это в высшей степени наплевать.
Хотя пора бы мне научиться или привыкнуть не плевать на то, что и плевка не стоит. Это так же ясно, как то, что шлюха – всего только шлюха, то есть женщина, которая... и т. д.
"Но давай не будем об этом думать, мой лейтенант, капитан, майор, полковник или господин генерал.
Брось, и будь ты проклята, уродливая старуха, которую когда-то так здорово написал Иероним Босх.
Вложи свою косу в ножны, старушка, если у тебя есть для нее ножны.
Или, подумал он, вспомнив о Хертгенском лесе, – возьми косу и подавись!
«Да, это был Пашендейл, настоящий Пашендейл с взлетавшими в воздух стволами деревьев», – рассказывал он одним только отсветам на потолке.
Он посмотрел, крепко ли спит девушка, боясь огорчить ее даже своими мыслями.
Потом он взглянул на портрет и подумал: «Вот она передо мной сразу в двух положениях: одна лежит, чуть-чуть повернувшись на бок, а другая глядит мне прямо в лицо.
Ну и повезло же тебе, старый хрыч, чего же ты ноешь!»
ГЛАВА 35
"В первый же день мы потеряли там трех батальонных командиров.
Одного убили через двадцать минут, двух других – чуть позже.
Для какого-нибудь журналиста это холодные цифры потерь.
Но хорошие командиры батальонов не растут на елке, даже на рождественских елках, которых не счесть в тех лесах.
Не знаю, сколько раз мы теряли командиров роты.
Но я мог бы установить и это.
Их тоже не пекут и не выращивают, как картошку.
Мы получали кое-какое пополнение, но, помнится, я думал: проще и целесообразнее пристреливать их сразу, на месте, где они высаживаются, приезжая из тыла, чем потом тащить оттуда, где их все равно убьют, и хоронить по всем правилам.
Чтобы везти их трупы, нужны люди и горючее; чтобы рыть могилы, опять же нужны люди.
А эти люди тоже должны воевать и подставлять грудь под пули.
Все время сыпал снег или какая-то крупа, похожая на снег, был дождь, туман; дороги были заминированы, кое-где лежало чуть не по четырнадцать мин в ряд, машины вязли в грязи, буксовали, мы постоянно теряли машины и, конечно, людей, которые в них ехали.
Противник вел адский минометный огонь и простреливал все просеки из пулеметов и автоматов; он продумал все до тонкостей, и, как ни хитри, ты все равно попадал в ловушку.
К тому же он пустил в ход тяжелую артиллерию.
Человеку очень трудно было там выжить, даже если он сидел смирно.
А мы еще ходили в атаку – все время, изо дня в день.
Не будем больше об этом думать.
Ну его к черту.
Вот вспоминаю еще только два случая, чтобы от них отвязаться.
Один произошел на голом пригорке, по дороге в Гроссагау.
Как раз перед тем, как выбраться на открытое место – а оно просматривалось противником и простреливалось полевыми пушками, – вы попадали в мертвое пространство, где вас могли достать только гаубичным заградительным огнем или из минометов справа.