Хорош малый!
Ах ты, старый калека!
Но гляди, вон они летят».
Это были свистухи; сначала они казались прозрачным облаком, которое затвердело, вытянулось и словно растворилось.
Потом облачко затвердело снова, и сидевшая на льду утка-предательница стала его подманивать.
«Дай им повернуть еще разок, – сказал себе полковник. – Пригни пониже голову и даже бровью не смей шевельнуть.
Они сейчас прилетят».
И они прилетели – на голос предательства.
Они разом сложили крылья для посадки, как опускают закрылки у самолетов.
Но увидели под ногами лед и взмыли ввысь.
Охотник – уже не полковник, а кто-то другой – поднялся в одной из бочек и подстрелил двух свистух.
Они шлепнулись на лед почти так же грузно, как большие утки.
«Хватит нам и двух из одного выводка, – сказал полковник. – А может, у них не выводок, а племя?
Как по-твоему?»
Полковник услышал выстрел за спиной, где, как он знал, не было ни одной бочки; повернув голову, он поглядел через замерзшую лагуну на дальний, поросший осокой берег.
«Вот и конец охоте», – подумал он.
Низко летевшая стайка взвилась в небо; казалось, утки стоят на хвостах, так круто они поднимались.
Полковник увидел, как одна утка упала, и тут же услышал еще выстрел.
Это сердитый лодочник стрелял по уткам, которые должны были достаться полковнику.
«Да как же он смеет?» – подумал полковник.
Ему дано охотничье ружье, чтобы добивать подранков, если собака не может их достать и они пытаются уйти.
Стрелять по уткам, летящим на бочку, по законам охоты – преступление.
Лодочник был слишком далеко, чтобы его можно было окликнуть.
Поэтому полковник дал по нему два выстрела.
«Дробь до него не долетит, – думал полковник, – а он, по крайней мере, поймет, что я все знаю.
Но какого дьявола ему нужно?
Да еще на такой первоклассной охоте?
Никогда не видел, чтобы охота на уток шла так гладко и была так превосходно устроена; никогда не стрелял с таким удовольствием, как сегодня.
Какая муха укусила этого сукина сына?»
Он знал, как ему вредно злиться.
Поэтому он принял две таблетки и запил их глотком джина из фляжки – воды у него не было.
Он знал, что и джин ему вреден, и подумал: «Мне вредно все, кроме покоя и самой легкой гимнастики. Вот именно, брат, покоя и самой легкой гимнастики.
По-твоему, это легкая гимнастика?»
«Ах ты, чудо мое, – сказал он. – Как бы я хотел, чтобы ты была здесь, мы сидели бы с тобой рядом в бочке на двоих и могли бы касаться друг друга спиной или плечом.
Я бы поглядел на тебя и, пуская пыль в глаза, метко подстрелил высоко летящую утку, так, чтобы она упала прямо в бочку, конечно, не задев тебя.
А ну-ка, попытаюсь попасть хотя бы в одну», – сказал он себе, услышав шелест крыльев.
Полковник встал, повернулся, заметил одиноко летевшего селезня – красивого, с длинной шеей; быстрые взмахи крыльев уносили его прямо в море.
Он вырисовывался в небе четко и ясно на фоне дальних гор.
Полковник высоко вскинул мушку, прицелился и выстрелил.
Селезень упал как раз за бочкой и, ударившись, пробил корку льда.
Это был тот лед, который они ломали, расставляя чучела, но воду чуть-чуть затянуло снова.
Подсадная утка поглядела на ледащего селезня, переминаясь с ноги на ногу.
– Ты никогда его раньше не видела, – сказал ей полковник. – По-моему, ты даже не видела, как он прилетел.
А если и видела, ничего ему не сказала.
Селезень ударился головой, и теперь голова была в воде.
Полковник видел красивое зимнее оперение на его грудке и крыльях.
"Я хотел бы подарить ей наряд из птичьих перьев вроде тех, какими в древней Мексике украшали своих богов, – думал он. – Но всех этих уток, наверно, отошлют на рынок, да и кто здесь сумеет содрать с птицы шкурку и выдубить ее?
А как бы это было красиво: перья дикого селезня пошли бы на спину, серой утки – на грудь, с двумя полосами из перьев чирка сверху вниз.
Вот был бы наряд!
Ей бы, наверно, понравилось.