И Терри с бодрым, прозаичным видом, который был бы отвратительным, не будь он столь забавным, на одном дыхании выпаливал подробности последнего загадочного убийства.
Именно тогда я узнал его историю, предшествующую его существованию в «Почтовой Депеше».
Насчет себя он был абсолютно откровенен, и если половина его рассказов была достоверна, то он испытал немало удивительных приключений.
Иногда я крепко подозревал, что репортерский инстинкт опережал факты и что по ходу рассказа он приукрашивал события.
Его отец, Терри-старший, был ирландским политическим деятелем, обладавшим изрядным количеством возможностей и некоторой известностью в Ист-Ривер-сайд, в городе Нью-Йорке.
Свое первое образование мальчик постиг на улицах (его отец стал работать школьным надзирателем), и оно было доскональным.
Позднее он прослушал более теоретический учебный курс в Нью-йоркском университете, но я полагаю, что именно его ранние «университеты» дольше всего служили ему верой и правдой и, в конце концов, оказались, вероятно, более полезны.
Вооруженный таким образом, он неизбежно должен был стать звездным репортером.
Он не только писал свои новости в развлекательной форме, но первый «делал» новости, о которых писал.
Когда совершалось какое-нибудь громкое преступление, озадачивавшее полицию, Терри имел раздражающую привычку разгадывать загадку самостоятельно и публиковать подробный отчет в «Почтовой Депеше», в котором слава вульгарно приписывалась «нашему репортеру».
В газете прекрасно сознавали, что Теренс К.
Пэттен был ценным приобретением для ее округа.
Они посылали его по различным поручениям в разнообразные нескучные части света, и, исполняя свой служебный долг, он сталкивался с разными случаями.
Приходится признать, что, исполняя свои роли, он не всегда бывал привередлив.
Он путешествовал по Средиземному морю в качестве помощника кока на яхте одного миллионера и между трапезами подслушивал секретные разговоры.
В поисках некоего уличного торговца, которого он подозревал в совершении преступления, он бродил по стране с обезьяной и шарманкой.
Он способствовал революции в Южной Америке и поднимался в воздух в привязном военном аэростате, который сорвался с привязи и улетел.
Однако все это не имеет отношения к нашему рассказу.
Я лишь хочу описать его подвиг на примере одного случая, который он величает не иначе как
«Загадка «Четырех Прудов».
О нем уже писали репортажи по мере того, как изо дня в день становились известны очередные подробности.
Но газетная история десятилетней давности так же мертва, как если бы она была написана на пергаменте, и поскольку Терри сыграл довольно знаменательную роль, а многие детали тогда замалчивались, я думаю, что она заслуживает быть облеченной в более долговечную форму.
В дело «Четырех Прудов» я впутался окольными путями, как раз через историю Паттерсона-Пратта.
Я много трудился над делом о подлоге, – в течение девяти недель я посвящал ему каждый день и практически каждую ночь.
У меня вошло в привычку лежать без сна, ломая голову над деталями, когда я должен был спать, а такая работа убивает человека.
К середине апреля, когда напряжение вышло за рамки, нервы у меня развинтились настолько, насколько это может случиться у нормального здорового парня.
На этом этапе вмешался мой доктор и велел отдохнуть в каком-нибудь тихом местечке, вне пределов досягаемости нью-йоркских газет; он посоветовал порыбачить на Кейп-Коде.
Я безучастно поддержал эту идею и пригласил Терри поехать вместе со мной.
Но он высмеял мнение, что из такой поездки можно извлечь как удовольствие, так и выгоду.
Это было слишком далеко от средоточия преступлений, чтобы заинтересовать Терри.
– Чёрт побери, парень!
Я бы с удовольствием провел отпуск посреди пустыни Сахары.
– О, рыбалка придаст сил, – сказал я.
– Рыбалка!
Мы умрем от скуки раньше, чем успеем заморить червячка.
К концу первой недели я прибью тебя ради одного только развлечения.
Если ты нуждаешься в отдыхе – а вид у тебя довольно неважный – выбрось из головы эту мороку с Паттерсоном и займись чем-то новым.
Отвлекающее средство – вот лучший отдых на свете.
В этом был весь Терри. Сам он был крайне уравновешенным и не понимал, как влияют нервы на человека со средней внешностью.
К тому, что моему существованию угрожает нервное истощение, он относился как к шутке.
Тем не менее его шутливое замечание изрядно ослабило мой интерес к рыбной ловле в открытом море, и я стал искать нечто другое.
Именно при таком стечении обстоятельств я подумал о плантации «Четыре Пруда».
Это несколько фантастическое название скотоводческой фермы в долине Шенандоа, принадлежавшей двоюродному дедушке, которого я не видел с детства.
Несколькими месяцами ранее мне представился случай уладить незначительный правовой вопрос для полковника Гейлорда (полковником он был по привилегии: насколько мне известно, он ни разу не брался за ружье, разве что во время охоты на зайцев), и в обмен на наступившие позитивные последствия я получил от него постоянно действующее приглашение чувствовать себя на плантации как дома, когда бы мне ни довелось побывать на Юге.
Так как я не намеревался покидать Нью-Йорк, то и не стал в тот момент об этом думать. Но теперь я решил поймать старого джентльмена на слове и посвятить мои вынужденные каникулы знакомству с виргинскими родственниками.
Этот план Терри воспринял как нечто еще более забавное, чем рыбалка.
Доктор, однако, принял эту идею с энтузиазмом.
Ферма, сказал он, с многочисленными прогулками на свежем воздухе и отсутствием душевного волнения – это как раз то, что мне нужно.
Но если бы он мог предвидеть события, которые там развернутся, я сомневаюсь, что он стал бы рекомендовать это место слабонервному человеку.
Глава II Я прибываю на плантацию «Четыре Пруда»