Рэд казался более невозмутимым, нежели все остальные, однако, пожимая ему руку, я заметил, что она была холодной, как лед.
– Я обо всем позабочусь, – сказал я, – и не волнуйся, мой мальчик.
Мы вызволим тебя.
– «Не волнуйся!», – усмехнулся он, прыгая в седло. – Я не о себе беспокоюсь, ибо я не виновен. – Неожиданно он наклонился и изучающе всмотрелся в мое лицо, попавшее в полосу света из открытой двери. – Ты мне веришь? – спросил он быстро.
– Да, – воскликнул я, – верю!
И более того, я докажу, что ты не виновен.
Глава XII Я даю обещание Полли
Ближайшие несколько дней были для меня кошмаром.
Даже теперь я не в силах без содрогания думать о том ужасном времени напряженного ожидания и сомнений.
После предварительного расследования коронер немедленно взялся за дело, и любая всплывшая улика, казалось, только подкрепляла доказательства против Рэднора.
Удивительно, с какой охотой общественное мнение бьет лежачего.
Никто, похоже, не сомневался в виновности Рэда, неприязнь к нему разгоралась.
Полковник Гейлорд был популярной личностью среди местного населения и, несмотря на свою вспыльчивость и довольно властное поведение, являлся общим любимцем.
При известии о его смерти долину захлестнула волна ужаса и возмущения.
От деревенских хулиганов я нередко слышал намеки на самосуд, и даже среди более консервативных слоев общее мнение сводилось к тому, что законная смертная казнь через повешение была бы слишком благородным концом для того, кто совершил столь бесчеловечное преступление.
Я никогда не понимал этого поспешного всеобщего верования в вину парня, но всегда подозревал, что шериф сделал не все, что было в его силах, дабы утихомирить враждебность.
Тем не менее именно прошлое в большей степени вновь заявляло о себе.
Хотя биография Рэднора была не настолько черной, как ее приукрашивали, она все-таки была и не такой белой, какой ей бы следовало быть.
Люди качали головами, повторяли истории о том, каким дикарем он был в детстве и что они всегда предвидели конец подобный этому.
Слухи о его ссорах с отцом рассказывались и пересказывались до тех пор, пока не были преувеличены до неузнаваемости.
Вновь припомнили давнишние сплетни про Джеффа, и общее мнение свелось к тому, что братья Гейлорд – законченные выродки.
Близкие друзья Рэда стойко поддерживали его, но они составляли постыдно ничтожное меньшинство по сравнению с жадной до сенсаций общественностью.
Я навестил Рэднора в Кеннисбергской тюрьме в то утро, когда хоронили дядю, и увидел, что он почти пал духом.
У него было время подумать о прошлом, и, если учесть, что его отец лежал в «Четырех Прудах» мертвым, размышления его были не из приятных.
Теперь, когда было слишком поздно, его, судя по всему, снедало раскаяние из-за своего поведения со стариком, и он постоянно раздумывал о том, что в тот вечер накануне убийства не захотел положить конец их ссоре.
В этом состоянии раскаяния он безжалостно обвинял себя в вещах, которых, как я уверен, никогда не совершал.
Я знал, что тюремный надзиратель подслушивает снаружи каждое слово, и стал невыразимо нервничать, боясь, как бы он не сказал чего-то, что могло быть представлено как обвинительное признание.
Казалось, он нисколько не сознавал опасность своего положения, он был всецело охвачен ужасом из-за смерти отца.
Однако, когда я уходил, он вдруг сжал мне руку, со слезами на глазах.
– Скажи, Арнольд, люди действительно считают меня виновным?
Я знал, что под словом «люди» он подразумевает Полли Мэзерс, но со дня трагедии у меня не было возможности поговорить с ней наедине.
– Я не разговаривал ни с кем, кроме шерифа, – ответил я.
– Мэттисон был бы рад это доказать, – горько произнес Рэднор, повернулся спиной и уставился в окно, забранное железной решеткой, а я вышел и тюремщик закрыл дверь и запер ее.
В тот день во время похорон я едва мог оторвать взгляд от лица Полли Мэзерс.
Судя по всему, она так сильно изменилась со дня пикника, что я с трудом мог узнать в ней прежнюю особу; казалось невероятным, чтобы за три дня в красивой, здоровой, энергичной девушке могли произойти подобные изменения.
Вся ее девичья живость исчезла, она была бледна и безжизненна, под глазами залегли темные круги, а веки покраснели от слез.
По окончании церемонии я приблизился к ней, пока она, в своем черном платье, стояла в стороне от остальных, на окраине небольшого фамильного кладбища.
Она приветствовала меня дрожащей улыбкой, затем, когда она вновь перевела взгляд на груду земли, которую двое мужчин уже забрасывали лопатами в могилу, глаза ее вдруг наполнились слезами.
– Я любила его, как родного отца, – заплакала она, – и я виновата в том, что он мертв.
Я заставила его пойти!
– Нет, Полли, вы не виноваты, – промолвил я решительно. – Случилось то, чего никто не мог ни предвидеть, ни предотвратить.
Она помешкала мгновение, пытаясь совладать со своим голосом, потом умоляюще заглянула мне в лицо.
– Рэднор не виновен, – скажите, что вы верите в это.
– Я уверен в его невиновности, – отвечал я.
– В таком случае вы можете снять с него подозрение, – вы же адвокат.
Я знаю, вы можете его оправдать!
– Можете быть уверены, Полли, я сделаю все от меня зависящее.
– Ненавижу Джима Мэттисона! – воскликнула она с прежним пылом. – Он заявляет под присягой, что Рэд виновен и что он докажет его вину.
Возможно, Рэд и совершил глупости, но человек он хороший; он лучше, чем Джим Мэттисон мог когда-либо помыслить.
– Полли, – произнес я с чувством горечи, – хотелось бы мне, чтобы вы осознали эту истину раньше.