В то время как я катил в поезде в южном направлении, – правильнее было бы сказать «трясся», ибо железные дороги в Западной Виргинии ровными никак не назовешь, – я силился припомнить мои прежние впечатления о плантации «Четыре Пруда».
Это была одна из крупнейших плантаций в той части округа, которая всегда славилась своим гостеприимством.
Мои смутные воспоминания о ней, расположенной в залитом лунным светом укромном уголке долины Шенандоа, состояли из калейдоскопического образа музыки, танцев и смеха.
Хотя я знал, что за восемнадцать лет, прошедших со времен моего детства, все изменилось.
Пришли новости о смерти моей тети, и о том, что Нэн сбежала из дома и вышла замуж против воли ее отца, а еще о том, что она тоже умерла, так и не вернувшись домой.
Бедная несчастная Нэнни!
Я был мальчишкой не старше двенадцати лет, когда видел ее в последний раз, но она произвела впечатление своим обаянием даже на мой невпечатлительный возраст.
Я слышал, что Джефф, старший из двоих сыновей, сбился с пути истинного и, порвав отношения с отцом, подался бог знает куда.
Это известие было для меня самым печальным: Джефф являлся объектом моего первого идолопоклонства.
Я знал, что полковник Гейлорд, теперь старик, жил один с Рэднором, который, как я понял, вырос прекрасным юношей, тем, кем обещал стать его брат.
Единственное, что я помнил о полковнике, это то, что он высокий смуглый человек, носивший ботинки для верховой езды и таскавший тяжелый хлыст дрессировщика, и я его жутко боялся.
О Рэде я помнил только как о прелестном четырехлетнем мальчонке, который вечно попадал в истории.
Я предвкушал свой визит со смешанным чувством желания и сожаления – желания снова увидеть обстановку, которая так приятно ассоциировалась с моим детством, и сожаления, что я вынужден возрождать свои воспоминания в столь печально изменившихся обстоятельствах.
Когда я сошел с поезда, мне навстречу выступил высокий, широкоплечий молодой человек лет двадцати трех или около того.
Я бы где угодно признал в нем Рэднора, так поразительно он напоминал своего брата, которого я знал.
Он носил фланелевую рубаху навыпуск и широкополую шляпу набекрень, и в точности походил на типичного южанина из театральной пьесы, так что я чуть было не рассмеялся, здороваясь с ним.
Его приветствие было искренним и сердечным, и он мне сразу понравился.
Весело сверкнув глазами, он поинтересовался моим здоровьем.
Нервное истощение, очевидно, произвело на него столь же шутливое впечатление, как и на Терри.
Тем не менее, дабы я не обижался на явный недостаток его сочувствия, он прибавил, энергично хлопнув меня по плечу, что я прибыл в правильное место, чтобы вылечиться.
Езда по сладко пахнущим сельским дорогам позади чистокровных лошадей была чем-то новым для меня, едва отошедшего от городских улиц и грохота поездов надземной железной дороги.
Со вздохом удовлетворения я откинулся на спинку сиденья, уже чувствуя себя так, словно ко мне вернулись мои отроческие годы.
Рэднор оживлял трехмильное путешествие рассказами о домах, мимо которых мы проезжали, и о людях, которые в них жили, и для моих законопослушных ушей северянина это описание несомненно имело привкус Юга.
Вот этот старый джентльмен – как назвал его Рэд – пятнадцать лет незаконно держал в своем подвале перегонный аппарат, и об этом узнали только тогда, когда он умер (от белой горячки).
Юная леди, жившая вон в том доме, – одна из первых красавиц округа – сбежала с шафером за день до свадьбы, а законный жених застрелился.
Та, что жила здесь, сбежала со смотрителем своего отца и переплыла реку в единственно имевшейся лодке, бросив разъяренного родителя на противоположном берегу.
В конце концов, я расхохотался.
– На Юге все сбегают, чтобы пожениться?
Разве у вас никогда не было настоящих свадеб с тортом, рисом и старыми туфлями? – Сказав это, я вспомнил Нэнни и подумал, не задел ли я деликатной темы.
Но Рэднор ответил мне смехом.
– У нас действительно чертовски много побегов, – признал он. – Может быть, на Юге больше жестоких родителей. – Внезапно он стал серьезен. – Ты, наверное, помнишь Нэн? – спросил он неуверенно.
– Немного, – подтвердил я.
– Бедняжка! – сказал он. – Боюсь, что у нее были довольно трудные времена.
Тебе лучше не упоминать о ней при старике, как и о Джеффе.
– Полковник все еще злится на них?
Рэднор слегка нахмурился.
– Он не прощает, – был его ответ.
– Что произошло с Джеффом? – Осмелился спросить я. – Я ни разу не слышал подробностей.
– Они с отцом разошлись во мнениях.
Я и сам не много об этом помню, – когда все произошло, мне было всего тринадцать.
Но я знаю, что был жуткий скандал.
– Ты знаешь, где он? – спросил я.
Рэднор покачал головой.
– Я посылал ему деньги раз или два, но отец узнал об этом и закрыл мой банковский счет.
В последнее время я потерял его след, хотя в деньгах он не нуждается.
Последнее, что я слышал, это то, что он заправляет в одном казино в Сиэтле.
– Какая жалость! – вздохнул я. – Когда я знавал его, он был чудесным малым.
Рэднор ответил мне вздохом, однако не пожелал продолжать эту тему, так что остаток пути мы провели в молчании, пока не свернули на узкую дорогу, ведущую к «Четырем Прудам».
Подобно многим усадьбам Юга, дом располагался прямо посередине огромной плантации и совершенно не был виден с дороги.
Живая изгородь из боярышника окаймляла уединенную тропинку, которая вела к дому, около полумили извиваясь меж пастбищ и цветущих персиковых садов.