В глубине души Рэд отличнейший парень на свете, и его друзья не должны были позволить ему сбиться с пути.
Она отвела взгляд, не удостоив меня ответом, затем спустя мгновение обернулась и протянула мне руку.
– До свидания.
Когда увидите его снова, передайте, пожалуйста, то, что я сказала.
Когда она отвернулась, я озадаченно посмотрел ей вслед.
Я, наконец, убедился, что она любит Рэднора, и был в равной степени убежден, что он об этом не знает; ибо я знал, что, несмотря на его скорбь по поводу гибели отца и лежащее на нем подозрение, он был бы не настолько подавлен, если бы чувствовал, что она на его стороне.
Почему это пришло к нему теперь, слишком поздно, чтобы принести облегчение, когда он так нуждался в этом раньше?
На какое-то мгновение я ощутил к Полли ярость.
Почему-то казалось, что будь она более прямодушной, несчастья удалось бы избежать.
Потом, вспомнив ее бледное лицо и умоляющие глаза, я смягчился.
Какой бы легкомысленной она ни была прежде, теперь она изменилась, – эта трагедия за одну ночь неким образом превратила ее в женщину.
Когда Рэднор придет, в конце концов, и заявит на нее свои права, они, наверно, будут достойны друг друга.
Тем вечером я вернулся в пустой дом, сел и смело посмотрел фактам в лицо.
До сих пор я был так занят необходимыми приготовлениями к похоронам и организацией розысков Моисея-Кошачьего-Глаза, что у меня почти не было времени придумать, не то чтобы составить какой-нибудь логический план действий.
Рэднор был настолько потрясен ударом, что едва ли мог связно говорить, и на данный момент у меня с ним не было удовлетворительной беседы.
Сейчас же после смерти полковника я второпях просмотрел его личные бумаги, но не нашел и намека на разгадку.
Среди старых писем было несколько от мужа Нэнни, написанные во времена ее болезни и смерти; они отдавали горечью.
Мог ли этот человек совершить запоздалое отмщение за прошлые обиды, спросил я себя.
Однако расследование показало полную несостоятельность этой теории.
Он по-прежнему жил в маленькой канзасской деревушке, где она скончалась, снова женился и стал мирным трудолюбивым гражданином.
На содержание жены и детей требовалась вся его нынешняя энергия, – полагаю, что краткий эпизод его первого брака почти стерся из его воспоминаний.
Не было ни малейшей вероятности в том, что он в этом замешан.
Я снова тщательно и кропотливо просмотрел бумаги, однако не обнаружил чего-то, что могло бы пролить свет на тайну.
В то время как я все еще занимался этим, от коронера пришло сообщение о том, что завтра в десять часов утра, в здании суда Кеннисберга начнется официальное следствие.
Это не оставило мне возможности выработать какую-либо тактику, и мне ничего не оставалось делать, как пустить дело на самотек.
И все же я надеялся, что в ходе следствия появится какая-нибудь улика, которая сделает возвращение Рэднора под стражу невозможным.
А пока, приходилось признать, доказательства против него казались сокрушительными.
Мотив подкреплялся тем обстоятельством, что со смертью полковника он становился сам себе хозяином и богатым человеком.
Общеизвестный факт их частых перебранок, в сочетании с агрессивностью и довольно мстительным характером Рэднора, был весьма веским аргументом не в его пользу. Кроме того, подозрительные обстоятельства того дня, когда произошла трагедия: то, что он не находился со всей компанией когда должно было совершиться преступление, предполагаемый след от его ботинок и найденный спичечный коробок, его последующее взволнованное состояние, – все указывало на него, как на преступника.
Это была в высшей степени убедительная цепочка косвенных улик.
Учитывая выявленные факты, оставалась, похоже, всего одна альтернатива, а именно: преступление совершил Моисей-Кошачий-Глаз.
Я твердо придерживался этого убеждения, однако, в отсутствие каких-либо дополнительных доказательств или вероятного мотива, я обнаружил, что немногие его разделяют.
Отпечатки его босых ног решительно доказывали, что он, не важно в каком качестве, принимал активное участие в драке.
– Он был там, чтобы помочь своему хозяину, – утверждал шериф, – и, поскольку он был свидетелем преступления, появилась необходимость убрать его с дороги.
– Зачем прятать одно тело и не прятать другое? – задал я вопрос.
– Чтобы бросить подозрение на Моисея.
Это было общее мнение, – с самого начала никто не желал слышать про Моисея дурного слова.
В случае с ним, как и с Рэднором, прошлое говорило само за себя.
Говорили, что всю свою жизнь он преданно любил полковника и служил ему, и если бы необходимость потребовала, он бы охотно отдал за него жизнь.
Что до меня, то вопреки всем советам и уговорам, я продолжал верить, что Моисей виновен.
Это был скорее вопрос эмоций, нежели умозаключений.
Парень всегда вызывал во мне подозрения: человек с такими глазами способен на все.
Выдвинутое шерифом возражение относительно того, что полковник Гейлорд был и крупнее, и сильнее Моисея и мог с легкостью его побороть, на мой взгляд, ничего не доказывало.
Моисей был мал ростом, но длиннорук, жилист и бесспорно намного сильнее, чем выглядел. Помимо этого, он был вооружен, и происхождение его оружия не вызывало сомнений.
Пол пещеры был усеян осколками поломанных сталактитов, – более великолепного оружия, чем один из этих продолговатых кусков зубчатого камня, примененного в виде дубины, не существовало.
Что же касается мотива преступления, то кто мог сказать, какая неторопливая работа совершалась в его мозгу?
Полковник не раз бил его, – незаслуженно, в этом нет сомнения, – и, хотя в тот момент казалось, что он относится к этому со смирением, может быть, он просто ждал подходящего случая?
Его последняя месть могла быть следствием множества накопившихся обид, о существовании которых никто не знал.
Парень почти окончательно спятил.
Что может быть вероятнее, чем то, что в порыве животной страсти он напал на своего хозяина, после чего, ужаснувшись содеянному, сбежал в лес?