Если черномазые начинают что-то видеть, они будут продолжать в том же духе.
Когда в тот вечер я поднялся наверх, Рэд шел за мною по пятам, чтобы убедиться, что у меня есть все, что нужно.
Комната представляла собой огромное помещение в четыре окна, всю мебель в которой составляли кровать с балдахином и платяной шкаф красного дерева размером с небольшой дом.
Поскольку по ночам все еще было прохладно, в камине громко трещали дрова, придавая некоторую веселость унылым апартаментам.
– Это была комната Нэн, – неожиданно сказал он.
– Комната Нэн! – эхом отозвался я, оглядывая мрачное помещение. – Тяжеловато для девочки.
– Действительно, малость сурово, – согласился он, – но, думаю, когда она здесь жила, все было по-другому.
Ее вещи упакованы и убраны на чердак. – Он взял свечу и подержал ее так, чтобы она осветила лицо на портрете над каминной полкой. – Это Нэн, изображенная, когда ей было восемнадцать.
– Да, – кивнул я. – Я узнал ее, как только увидел.
Она была такой же, когда я ее знал.
– Он висел раньше внизу, но после ее замужества отец велел перенести его сюда.
Он держал дверь на замке, пока не пришло известие о ее смерти, тогда он сделал из нее комнату для гостей.
Сам он здесь не бывает, – не может смотреть на портрет.
Рэднор говорил отрывисто, но с глубоко затаенной горечью.
Я понимал, что он горячо переживает по поводу этой темы.
Сказав несколько бессвязных слов, он довольно резко пожелал мне спокойной ночи и оставил меня наедине с воспоминаниями об этом доме.
Вместо того чтобы лечь спать, я принялся разбирать вещи.
Я устал, но не сомкнул глаз.
Конвульсии тети Сьюки и наша охота за привидениями при свете факела были для меня чем-то новым, оказывающим далеко не успокоительное действие.
Покончив с вещами, я расположился в удобном мягком кресле перед камином и стал изучать портрет.
Это было огромное полотно в романтическом стиле Ромни, с пейзажем на заднем фоне.
Девушка одета в ниспадающее свободными складками розовое платье, садовая шляпа, полная роз, висит, раскачиваясь, на ее руке, сбоку к ней прижалась шотландская овчарка колли с большими, блестящими глазами.
Поза, атрибуты были неестественны, однако художник уловил характер.
Лицо Нэнни выглядывало из рамы таким, каким я его помнил с незапамятных времен.
Юность, веселье и доброта дрожали на ее губах и смеялись в ее глазах.
Казалось, картина была пророчеством всего того счастья, что должно было наступить в будущем.
Нэнни в восемнадцать лет, и перед нею – вся жизнь!
А три года спустя она умирала в скучном городке на Западе, вдали от подруг своего детства, без слова прощения от своего отца.
Что она сделала, чтобы заслужить такую судьбу?
Всего лишь противопоставила свою волю его воле и вышла замуж за человека, которого любила.
Ее муж был бедным, но насколько я слышал, весьма достойным парнем.
Изучая энергичное, улыбающееся лицо, я ощутил жаркий прилив гнева против ее отца.
Каким же мстительным должен быть этот человек, если он по-прежнему питает злобу к дочери, которая уже пятнадцать лет как лежит в могиле!
Было мучительно грустно из-за несбывшихся надежд, запечатленных на полотне.
Я задул свечи, чтобы стереть из памяти улыбку несчастной малышки Нэнни.
Некоторое время я сидел, угрюмо уставясь на пылающие угли, пока не был разбужен гулким звоном часов в холле, которые медленно отсчитали двенадцать ударов.
Поднявшись, я засмеялся и зевнул.
Первый приказ доктора был ложиться спать рано!
Я торопливо переоделся, но прежде чем лечь, немного задержался возле открытого окна, соблазненный свежестью деревенских ароматов вспаханной земли и прорастающей зелени, доносившихся с влажным легким ветерком.
Была безумная ночь, в небе низко висел молодой месяц.
Тени метались по лужайке, ветер раскачивал и шевелил деревья.
Давным-давно я не наблюдал столь безмятежной картины.
Нью-Йорк с его уличной суматохой и столпотворением, с ужасами морга Терри, находился, казалось, на другом континенте.
Внезапно я был выведен из задумчивости тихим, дрожащим скрипом открываемого прямо подо мной окна.
Я бесшумно и проворно высунулся из окна и, к своему удивлению, увидел, как Моисей-Кошачий-Глаз (хотя было довольно темно, я не мог ошибиться благодаря характерному для него медлительному бегу вприпрыжку) выскользнул из тени дома и припустил по открытому участку лужайки к заброшенным негритянским хижинам.
Он бежал, почти вдвое согнувшись под тяжестью большого черного свертка, который нес в руках.
Хотя я напрягал зрение, мне больше ничего не удалось разглядеть, прежде чем он нырнул под сень лавровых деревьев.
Глава IV Загадочный призрак
Я проснулся рано и поспешил одеться, сгорая от нетерпения сойти вниз и поведать о моем последнем ночном открытии по поводу Моисея.
Моим первым порывом было разбудить весь дом, однако, взвесив более трезво, я решил подождать до утра.