Теперь я был рад, что поступил так, ибо в восточные окна струился солнечный свет, свежий ветерок доносил птичий щебет, благодаря чему жизнь казалась более веселой штукой, нежели это было прошлой ночью, и дело о призраке приняло определенно курьезный оттенок.
Привидение, переносящее жареных цыплят по воздуху, вон из дома, на крыльях ветра собственного изготовления, нравилось мне своей оригинальностью мышления.
После моего полночного открытия я был почти уверен, что смог бы опознать призрака, а, припомнив, как мастерски Моисей вел и руководил охотой, я решил, что он умнее, чем полагал Рэд.
Я спустился вниз, внимательно глядя и держа ухо востро, готовый к дальнейшим откровениям.
Задачи, которые ставила моя профессия, никогда не приводили меня к размышлениям о сверхъестественном, так что весьма эфемерное занятие травлей призрака благоприятно отличалось от сугубо материалистических деталей моего недавнего дела о подлоге.
Я нашел то, что Терри назвал бы отвлекающим средством.
Было еще рано, – ни полковник, ни Рэднор пока не появлялись, – но Соломон подметал ступеньки галереи, и я обратился к нему.
Вначале, когда я завел речь о призраке, он был довольно уклончив, уловив мой скептицизм, но, в конце концов, заговорил:
– Одни говорят, что привидение – это женщина, на которой один из Гейлордов должен был жениться когда-то давно, но не женился, и она зачахла и умерла.
А другие говорят, что это черный человек, которого один из них засек до смерти.
– А ты как думаешь, кто это? – спросил я.
– Видит бог, масса Арнольд, я ничего такого не думаю.
Как бы нам не влетело от них обоих.
Когда один дух становится беспокойным, он как будто подстегивает остальных.
Им так скучно лежать в могиле в одиночестве, что они с ума сходят без компании.
А когда они не могут добраться друг до друга, они хватают людей.
Человек, который водится с привидениями, масса Арнольд, уже никогда не станет самим собой.
Он становится немного не в себе, как Моисей.
– Так вот что произошло с Моисеем? – осторожно продолжил я. – Он водится с привидениями?
– Моисей таким уродился, но я думаю, возможно, именно это произошло с его матерью, а он заразился от нее.
– То, что призрак стащил курицу вчера вечером, довольно необычно, не правда ли?
– Похоже, у призраков, как и у людей, свои шутки, – только и сказал Соломон.
За завтраком я пересказал то, что видел прошлой ночью, но, к моему возмущению, и Рэднор, и мой дядя восприняли это спокойно.
– Моисей – всего лишь бедный придурковатый парень, но честнейший человек, – заявил полковник, – и я не позволю делать из него злодея ради твоего развлечения.
– Возможно, он и честный, – настаивал я, – но все-таки он знает, что сталось с той курицей!
Более того, если вы осмотрите дом, то обнаружите и другие пропажи.
Полковник добродушно рассмеялся.
– Если то, что Моисей шатается по ночам, вызывает твои подозрения, тебе придется привыкнуть к подозрениям, ибо они останутся с тобой до конца твоего пребывания.
Я знаю случай, когда Моисей ночевал в лесу из-за того что бегал три ночи напролет, – в нем столько же звериного, сколько человеческого; но это ручной зверь, и тебе не стоит его бояться.
Если бы ты последовал за ним и его свертком прошлой ночью, то я думаю, что ты совершил бы чрезвычайно странное открытие.
У него есть свои собственные маленькие развлечения, которые не вполне соответствуют нашим, но ввиду того, что он никому не причиняет вреда, какой смысл беспокоиться?
Я знаю Моисея лет тридцать, и ни разу на моей памяти он не сделал зла ни одному человеческому существу.
Такое можно сказать далеко не о каждом белом.
Я не стал продолжать разговор с полковником, однако позже я предложил Рэду продолжить наше расследование.
Он засмеялся точь-в-точь как его отец.
Если мы начнем изучать все фантазии, которые приходят в голову неграм, то у нас будет дел по горло, был его ответ.
Я оставил эту тему до поры до времени, будучи тем не менее убежден, что Моисей и привидение тесно связаны друг с другом, и решил в дальнейшем присматривать за ним, во всяком случае, в той мере, в какой возможно присматривать за таким скользким типом.
Во исполнение этого замысла, я в первое же утро воспользовался тем, что Рэд и его отец были заняты с хирургом-ветеринаром, который пришел лечить больного жеребенка, и прогулялся по направлению к заброшенным хижинам.
Это был сырой, по виду малярийный, участок, хотя, очень возможно, что в прежние времена, когда земля была осушена, он был довольно пригодным для здорового обитания.
Прямо перед хижинами в низине располагался самый большой из четырех прудов, давших плантации ее имя.
Остальные три пруда, расположенные на верхних пастбищах, использовали для водопоя скота, содержали в чистоте и не позволяли растениям в них обитать.
Но нижнему пруду, заброшенному подобно хижинам, было дозволено выходить из берегов, пока, наконец, тростник и водяные лилии не окружили его плотным кольцом.
Пышно разросшиеся ивы склонялись над водой и почти заслоняли солнечный свет.
Над этим прудом двумя рядами растянулись хижины, расположившиеся у подножия склона, на котором стоял «большой дом».
На мой взгляд, их было не меньше дюжины, сложенных из бревен и состоящих по большей части из одной большой комнаты, хотя у некоторых имелись чердак и грубая пристройка с односкатной крышей с тыльной стороны.
Между рядами проходила ведущая к центру усадьбы, окаймленная лавровыми деревьями тропинка; учитывая то, что деревья не подстригали уже много лет, они давали довольно густую тень.
Прибавьте к этому, что одна-две крыши провалились вовнутрь, на нескольких дверях не было петель, во всех двенадцати хижинах не имелось ни единого оконного стекла, и вы легко поймете, отчего это место породило столь мрачные фантазии.
Я удивился тому, что полковник не снес домики, – они не служили воспоминанием о минувших днях, которые сам я желал бы сохранить.
На влажной земле, где тень была наиболее густой, отчетливо проступали отпечатки ног (некоторые были оставлены босыми ногами, другие – ботинками), однако я шел по ним не больше одного ярда, не будучи уверенным, что это не наши собственные следы с прошлой ночи.
Я заглянул в каждую хижину, но не нашел в их наружности ничего подозрительного.