— Ну и что же? — сказала Жервеза чуть дрогнувшим голосом. — Мне-то что за дело?
И она посмотрела в желтые глаза Виржини, в эти кошачьи глаза, вспыхивающие золотыми искорками.
Значит, эта женщина все еще злобится на нее? Зачем она старается разжечь в ней ревность?
Но Виржини сделала невинное лицо и сказала:
— Конечно, вам до этого нет дела… Но только вам следовало бы посоветовать ему оставить эту девку в покое. Он нарвется с ней на неприятности.
Хуже всего было то, что Лантье, чувствуя эту поддержку, очень изменился в обращении с Жервезой.
Теперь, прощаясь или здороваясь с нею, он задерживал ее руку в своей, он смущал ее пристальным, наглым взглядом, в котором она ясно читала, что ему нужно.
Проходя мимо нее, он прикасался к ней коленом или садился позади нее и, словно желая убаюкать, дул ей в шею.
Однако пока что Лантье выжидал и не отваживался действовать открыто, хотя бы попросту обнять ее.
Но как-то раз вечером, оставшись вдвоем с Жервезой, он, не говоря ни слова, толкнул ее, притиснул к стене в глубине прачечной и попытался поцеловать.
В эту минуту в комнату с улицы вошел Гуже.
Жервеза стала отбиваться и высвободилась.
Все трое начали спокойно разговаривать, как будто ничего и не случилось.
Гуже был страшно бледен и сидел понурившись. Ему казалось, что он помешал им, что Жервеза отбивалась только для вида.
На следующий день Жервеза была так расстроена, чувствовала себя такой несчастной, что не могла работать, платка носового не в состоянии была выгладить.
Ей во что бы то ни стало нужно было увидеть Гуже, объяснить ему, каким образом Лантье прижал ее к стене.
Но с тех пор, как Этьен уехал в Лилль, она уже не осмеливалась ходить в кузницу, потому что Соленая Пасть, он же Пей-до-дна, встречал ее ехидными шуточками.
Все же после завтрака она не выдержала, взяла пустую корзину и ушла, сказав, что ей надо сходить за бельем к заказчице на улицу Порт-Бланш.
Придя на улицу Маркадэ, Жервеза, в надежде на случайную встречу с Гуже, стала тихонько прохаживаться перед заводиком.
Гуже, без сомнения, ждал ее, потому что не прошло и пяти минут, как он будто бы ненароком вышел на улицу.
— Белье относили? — силясь улыбнуться, спросил Гуже.
— А теперь домой?..
Он сказал это только для того, чтобы не молчать, — Жервеза как раз шла в обратную сторону от улицы Пуассонье.
И они, не берясь под руку, пошли рядом к Монмартру.
Должно быть, у обоих была одна мысль: уйти подальше от завода, чтобы не подумали, будто они назначили свидание у ворот. Понурив голову, шли они по изрытой мостовой, а кругом стоял несмолкаемый гул от фабрик. Потом, пройдя шагов двести, они все также молча и совершенно естественно, точно сговорившись заранее, свернули налево и выбрались на пустырь.
Это была узкая зеленая полоска земли между лесопильней и пуговичной фабрикой.
Кое-где виднелись желтые пятна выгоревшей травы; привязанная к колышку коза, блея, ходила кругом; подальше лежал пень, весь выкрошившийся на солнце.
— Право, здесь точно в деревне, — прошептала Жервеза.
Они уселись на пень.
Прачка поставила корзину на землю. Перед ними возвышался Монмартр, где все выше и выше громоздились рядами серые и желтые дома; среди чахлой зелени виднелись деревья. А стоило лишь немножко запрокинуть голову, и взгляду открывалось безбрежное небо, перерезанное на севере грядою легких облачков. Но яркий свет слепил глаза, Гуже с Жервезой опустили головы и смотрели в белесоватую даль, где лежали окраины, а больше всего на белый дымок, клубами вырывавшийся из тонкой трубы лесопилки. Казалось, тяжелое дыхание лесопилки облегчало их стесненные сердца.
— Да, — сказала смущенная долгим молчанием Жервеза, — я шла по делу, я шла…
Она так жаждала этого объяснения, — и вот теперь не могла решиться. Ей было очень стыдно.
А между тем она прекрасно понимала, что оба они пришли сюда именно для того, чтобы поговорить о вчерашнем случае; да они уже и говорили, — говорили без слов.
То, что произошло вчера, тяжелым гнетом лежало у них на сердце.
Охваченная страшной тоской, Жервеза начала со слезами на глазах рассказывать об агонии г-жи Бижар, стиравшей на ее мастерскую и умершей сегодня утром в ужасных мучениях.
— Это все оттого, что Бижар пнул ее ногой, — тихо и монотонно говорила Жервеза. — Весь живот у нее вздулся.
Он, наверно, раздавил ей что-нибудь внутри.
Боже мой, она мучилась целых три дня… Да, такого злодея, пожалуй, не найдешь и на каторге среди самых отборных негодяев.
Но суду не до того, ему некогда заниматься каждой бабой, которую муж заколотил до смерти… Пинком больше, пинком меньше — что за важность! Это каждый день случается. Да и сама она, бедняжка, чтобы спасти мужа от эшафота, уверяла, что повредила себе живот, ударившись о лоханку… Она кричала всю ночь, пока не умерла.
Кузнец молчал, судорожно выдергивая траву целыми пучками.
— Всего только две недели, как она отняла от груди своего младшенького, Жюля, — продолжала прачка.
— Да это еще счастье, — по крайней мере ребенок не будет страдать… Зато теперь у Лали на руках два младенца, а ведь ей всего восемь лет, и какая она серьезная и рассудительная — настоящая мать им. Отец и ее избивает до полусмерти… Да, видно, некоторые люди только для того и родятся, чтоб мучиться.
Гуже поглядел на Жервезу и вдруг сказал: — Как вы меня вчера огорчили, ах, как огорчили! Губы его дрожали.
Жервеза побледнела и стиснула руки. Он продолжал:
— Я знаю, так и должно было случиться… Но почему вы не признались мне, почему не рассказали, как обстоит дело? Ведь я-то воображал…
Он не мог говорить.
Жервеза встала. Она поняла, что Гуже поверил сплетням соседок, что он считает ее любовницей Лантье, и, протянув руки, закричала:
— Нет, нет, клянусь вам, нет!..
Он меня схватил, хотел поцеловать — это правда; но он даже и не коснулся, не дотронулся до моего лица.
И это он в первый раз осмелился… Я вам чем хотите поклянусь — жизнью, детьми, всем самым святым для меня.