Да и рабочие тоже народ аховый. Вечно ходят пьяные, работают спустя рукава, пропадают как раз на половине заказа, а возвращаются, когда пропьют все денежки. Вот, например, он знал одного парнишку, пикардийца, так у него была страсть кататься на извозчиках. Отработает, бывало, неделю, получит деньги и сейчас нанимает фиакр, да и катается целыми днями. Вот так работничек!
Отделав рабочих, Лантье внезапно накинулся на хозяев! О, он все понимает, он всякому режет правду в глаза! Хозяева тоже хороши!
Отвратительный народишко, бесстыжие эксплуататоры, обиралы всемирные!
Он-то, слава богу, может спать со спокойной совестью, он всегда относился к своим рабочим по-дружески и не гонялся за миллионной наживой, как другие.
— Пойдем, брат, — сказал он Купо.
— Надо идти, мы можем опоздать.
Шкварка-Биби потащился за ними, размахивая руками.
На улице чуть брезжило, мутный свет расплывался над черной мостовой. Накануне прошел дождь, воздух был совсем теплый.
Только что погасли газовые фонари. Улица Пуассонье, на которой в узких проходах между домами еще реяла ночная мгла, наполнялась глухим топотом толпы рабочих, спускавшихся к центру.
Купо нес за плечами мешок с инструментами и шел с решительным видом человека, готового на все.
— Биби, — спросил он, оборачиваясь, — хочешь наняться на работу?
Хозяин просил меня привести товарища, если найду.
— Спасибо, — ответил Шкварка-Биби.
— Я загулял… Ты Сапогу скажи, он вчера искал работенки… Постой-ка, он, наверное, здесь.
И действительно, дойдя до конца улицы, они нашли Сапога у дяди Коломба.
Несмотря на ранний час, «Западня» была ярко освещена, газовые рожки пылали, ставни были сняты.
Лантье остался у входа, советуя Купо поторопиться, потому что у них в запасе только десять минут.
— Как?
Ты нанялся к этой скотине Бургиньону? — закричал Сапог, когда кровельщик предложил ему пойти с ним.
— Нет, меня в эту дыру не заманишь.
Лучше я зубы на полку положу до Нового года… Да ты там и трех дней не пробудешь, правду тебе говорю, попомни мое слово.
— Неужели уж так плохо? — с беспокойством спросил Купо.
— Хуже и быть не может… И пошевелиться не смей.
Эта горилла все время стоит за твоей спиной.
А фасон держит, — слова не скажи. Хозяйка тебя пьяницей честит, запрещает плевать в мастерской.
Я их в первый же вечер послал к чертовой матери.
— Ну, ладно, хорошо, что предупредил.
Мне с ними не детей крестить… Поработаю сегодня, попробую, что выйдет; а коли вздумает приставать, я его так осажу вместе с его хозяйкой, что он своих не узнает.
Кровельщик в благодарность за предупреждение потряс товарищу руку и хотел было уйти, но Сапог рассердился.
— Черт побери, или уж нельзя и по стаканчику пропустить из-за этого Бургиньона?
Или мы уж больше не мужчины?
Эта горилла может и подождать минут пять, — черт его не возьмет!
Лантье тоже вошел, чтобы принять участие в выпивке, и все четверо стали перед прилавком.
Сапог, в рваных башмаках, в очень грязной блузе, в приплюснутой, сдвинутой на затылок фуражке, держал себя в «Западне» командиром и орал во всю глотку. Он недавно был провозглашен императором пьяниц и королем свиней за то, что съел салат из живых майских жуков и закусил дохлой кошкой.
— Ну ты, отравитель, — закричал он дяде Коломбу, — плесни-ка нам этой желчи, твоей первосортной ослиной мочи!
Спокойный, одутловато-бледный дядя Коломб, в синей фуфайке, налил четыре стаканчика, и молодцы опрокинули их разом, чтобы жидкость не испарялась.
— Ничего, греет, — пробормотал Шкварка-Биби.
Сапог — этакое животное! — рассказал препотешную историю.
В прошлую пятницу он был так пьян, что приятели вмазали см-у трубку в рот, залепив ее известкой.
Другой бы от этого сдох, а он ничего, только бахвалился.
— Угодно повторить, господа? — спросил дядя Коломб густым басом.
— Да, да, налейте, — сказал Лантье.
— Я ставлю, моя очередь.
Разговор съехал на женщин.
Шкварка-Биби ходил в воскресенье с женою к тетке, в Монруж.
Купо спросил его, как поживает Почтовая Кляча, прачка из Шайо, хорошо известная всем посетителям «Западни».
Все уже собрались выпить, как вдруг Сапог во всю глотку окликнул Лорилле и Гуже, проходивших мимо кабачка.
Те остановились в дверях, но войти отказались.
Кузнецу не хотелось пить.
Цепочный мастер побледнел, задрожал, начал судорожно ощупывать в карманах золотые цепочки, потом усиленно закашлял и стал отговариваться, уверяя, что рюмка водки для него — смерть.