Да никакой хозяин и не решится выгнать его, Соленую Пасть, — другого такого мастера нипочем не достанешь.
После ножек принялись за омлет.
Каждый пил из своей бутылки. Тетушка Луи получала вино из Оверни — кроваво-красное, густое, хоть ножом режь.
Становилось весело, вино ударило в голову.
— Да что он еще выдумал, этот аспид! — кричал Соленая Пасть за десертом.
— Подумайте только, колокол, повесил!
Колокол, точно мы ему рабы.
Нет, черт возьми, пусть себе звонит!
Провались я на этом месте, если вернусь сегодня к наковальне!
Вот уже пять дней, как я надсаживаюсь около нее, пора и честь знать!..
А вздумает пригрозить, — пошлю его к дьяволу!..
— Придется мне вас покинуть, — важно сказал Купо. — Мне нужно идти на работу, — дал слово жене… Ну, веселитесь, я душой всегда с приятелями, вы сами знаете.
Кровельщика подняли на смех.
Но у него был такой решительный вид, он так твердо заявил, что идет к дяде:Коломбу за инструментом, что все отправились провожать его.
Придя в «Западню», Купо вынул мешок из-под лавки, но не взвалил его на плечи, а поставил перед собою, пока чокались и опрокидывали по стаканчику на прощание.
Пробило час, а компания все еще угощалась.
Тогда Купо, досадливо пнув мешок ногой, засунул его снова под лавку: он мешает ему, путается тут под ногами, не дает подойти к стойке.
Да и чего канителиться, можно пойти к Бургиньону завтра.
Остальные так увлеклись спором о заработной плате, что нисколько не удивились, когда Купо без всяких объяснений предложил пройтись по бульвару, чтобы размять ноги. Дождь перестал.
На воздухе всех развезло: прошли каких-нибудь двести шагов и вдруг осовели, размякли; стало скучно, язык во рту не ворочался; машинально, даже не сговариваясь друг с другом, свернули на улицу Пуассонье и ввалились к Франсуа распить бутылочку. Право, надо было хватить для бодрости. На улице такая тощища, грязь непролазная, даже на эти полицейские морды на посту глядеть жалко.
Лантье затащил товарищей в отдельный кабинет — малюсенькую комнатку с одним-единственным столом, отделенную от общей залы перегородкой с матовыми стеклами.
Он, Лантье, всегда ходит в отдельные кабинеты — это гораздо приличнее.
Разве им здесь не нравится?
Здесь чувствуешь себя как дома, можно не стесняться, хоть спать ложись.
Шапочник спросил газету, развернул ее и, нахмурив брови, стал просматривать.
Купо и Сапог начали партию в пикет.
На столе стояли две бутылки и пять стаканов. — Ну, что там написано, в этой простыне? — спросил у шапочника Шкварка-Биби. Лантье ответил не сразу. — Я просматриваю отчет о заседании палаты, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Ах, эти грошовые республиканцы, эти левые! Бездельники! Разве народ выбирал их для того, чтобы они разводили розовую водицу?.. Вот этот, например, верит в бога и заводит шашни с министрами, с этими мерзавцами! Нет, если б меня выбрали, я б поднялся на трибуну и сказал бы просто: дермо!.. И все. Да, таково мое мнение. — А про Баденгэ слышали? — сказал Соленая Пасть. — Говорят, он на днях отхлестал жену по физиономии. Честное слово! Прямо при всей свите. И без всякой причины. Подошел да и треснул. Говорят, он был на взводе. — Да ну вас с вашей политикой! — закричал Купо. — Почитайте-ка лучше из происшествий… про убийства; это куда занятнее. И, возвращаясь к пикету, он объявил терц от девятки и три дамы: — У меня мусорный терц и три голубки… Везет мне на юбки!
Выпили по стаканчику.
Лантье начал читать вслух:
— «Чудовищное преступление привело в ужас всех жителей Гальона (департамент Сены и Марны).
Сын убил отца лопатой, чтобы украсть у него тридцать су…»
Все в ужасе ахнули.
Вот уж кому следует отрубить голову! Они бы с удовольствием поглядели на это!
Да нет, для такого и гильотины мало! Его надо на куски разрубить.
Сообщение о детоубийстве тоже возмутило их, но шапочник, человек строгой морали, оправдывал мать, взваливая всю ответственность на соблазнителя: если бы этот негодяй не наградил ее ребенком, не пришлось бы ей бросать малютку в отхожее место.
Но от чего они пришли в восторг, — так это от подвигов маркиза де Т., который, возвращаясь с бала в два часа ночи, подвергся на бульваре Инвалидов нападению трех бродяг.
Он даже перчаток не снял: двоих ударил головой в живот — они тут же и покатились, а третьего отвел за ухо в полицию.
Вот это молодчина! Каково?
Жаль, что аристократишка.
— Ну, слушайте теперь, — сказал Лантье, — перехожу к великосветской хронике.
«Графиня Бретиньи выдает старшую дочь за молодого барона Валенсе, адъютанта его величества.
Среди приданого имеется больше чем на триста тысяч франков кружев…»
— А нам-то какое дело? — прервал его Шкварка-Биби.
— Кому интересно знать, какого цвета у нее рубашки?..
Сколько бы у нее ни было кружев, у этой девчонки, а все части тела у нее такие же, как и у всякой другой.
Лантье собирался продолжать чтение, но Соленая Пасть, он же Пей-до-дна, вырвал у него газету из рук, уселся на нее и заявил:
— Нет, довольно… EOT ее место, пусть погреется… Бумага только на это и годится.
Между тем Сапог, рассмотрев свои карты, с торжеством ударил кулаком по столу.
У него было девяносто три.
— У меня революция! — закричал он. — Квинт-мажор, пять обжор — все пасутся на лужку!.. Ведь это двадцать, так? Затем терц-мажор на бубнах — итого двадцать три; Да три быка — двадцать шесть; да три лакея — двадцать девять; да три кривых — девяносто два… Играю первый год республики — девяносто три!