— Вы, значит, потеряли Купо?
— О, уже давно, со вчерашнего дня, — отвечал Биби.
— Они затеяли свалку у тетушки Баке.
А я не люблю потасовок… Ведь скандал вышел у них из-за гарсона тетушки Баке, он с нас хотел два раза получить за одну бутылку… Ну, я и удрал, пошел всхрапнуть маленько.
Биби все еще зевал, хотя проспал целых восемнадцать часов.
Впрочем, он успел вполне протрезвиться. Вид у него был отупевший, сонный; старая куртка была вся покрыта пухом: очевидно, он спал в постели, не раздеваясь.
— Так, значит, вы не знаете, где мой муж? — спросила прачка.
— Нет, не имею ни малейшего понятия… Мы ушли от тетушки Баке в пять часов.
Вот все, что я знаю… Может быть, он спустился вниз по улице.
Да, да, я, кажется, даже видел, как он входил в
«Бабочку» с каким-то извозчиком..; Экая дурь!
Бить его надо! Смертным боем бить.
Лантье и Жервеза провели в кафешантане очень приятный вечер.
Часов в одиннадцать, когда все кончилось, они не торопясь вернулись домой.
Чуть-чуть пощипывал морозец.
Публика кучками расходилась по домам.
Какие-то девчонки покатывались от хохота, укрывшись под деревом; мужчины, стоявшие рядом, отпускали по их адресу шуточки.
Лантье мурлыкал одну из песенок мадемуазель Аманды: «У меня в носу щекочет».
Возбужденная и как будто слегка опьяневшая, Жервеза подтягивала ему.
Ей было очень жарко. Два бокала вина, которые она выпила, ударили ей в голову; а потом табачный дым и толпа, и этот запах ресторана подействовали на нее одуряюще.
Мадемуазель Аманда произвела на нее очень сильное впечатление.
Сама Жервеза ни за что не решилась бы выступить перед публикой в таком виде. Хотя надо отдать справедливость этой красотке — фигура у нее замечательная, а кожа — прямо позавидовать можно. И Жервеза с чувственным любопытством слушала Лантье, сообщавшего о певице разные подробности; говорил он с таким видом, точно был очень близко знаком с нею.
— Все спят, — сказала Жервеза, позвонив уже три раза и все-таки не добудившись Бошей.
Ворота открылись, но под аркой было темно. Жервеза постучала в окошко дворницкой, чтобы получить ключи, но заспанная привратница что-то начала кричать ей, а что — она сначала никак не могла расслышать.
Потом она, наконец, поняла, что Пуассон привел Купо в ужасном виде и что ключ, вероятно, торчит в замке.
— Тьфу, пропасть! — пробормотал Лантье, когда они вошли в комнату. — Что он тут наделал!
Сущая зараза!
И в самом деле смрад стоял ужасный.
Отыскивая спички, Жервеза то и дело попадала ногой в скользкие лужи.
Наконец она зажгла свечу, и глазам их представилось редкостное зрелище.
Купо, по-видимому, выворотило наизнанку; он загадил всю комнату, измазал постель, ковер; даже комод весь был забрызган рвотой.
Сам он, свалившись с кровати, на которую его уложил Пуассон, храпел на полу, посреди собственной блевотины. Он весь вывалялся в ней, как свинья. Из широко раскрытого рта разило вонью, она отравляла весь воздух; поседевшие волосы слиплись, намокнув в отвратительной луже, растекавшейся вокруг головы.
— Вот свинья, вот свинья! — в бешенстве и негодовании повторяла Жервеза.
— Все загадил… Нет, он хуже всякой собаки… Ни от какой падали такой вони не будет.
Жервеза и Лантье боялись повернуться, не зная, куда ступить.
Никогда еще кровельщик не возвращался в таком виде, ни разу не доходило до того, чтобы он так испоганил комнату.
Это зрелище сильно пошатнуло доброе чувство, которое Жервеза еще сохранила к мужу.
Раньше, когда он возвращался навеселе, она относилась к нему снисходительно, не брезгливо.
Но теперь, теперь это было уж слишком; ее всю переворачивало от отвращения.
Она не дотронулась бы до него и щипцами. Одна мысль о прикосновении к этому гаду возбуждала в ней такое омерзение, как если бы ей предложили лечь рядом с покойником, умершим от дурной болезни.
— Но ведь лечь-то мне надо же, — прошептала Жервеза.
— Не идти же спать на улицу!..
Ах, так бы и растоптала его!
Она попыталась перешагнуть через пьяного, но принуждена была ухватиться за угол комода, чтобы не поскользнуться в луже.
Купо совершенно загораживал путь к кровати.
Тогда Лантье, усмехаясь при мысли, что сегодня ей не придется спать на своей кровати, взял ее за руку и прошептал тихим, страстным голосом:
— Жервеза… Послушай, Жервеза…
Жервеза сразу поняла, чего он хочет, и вырвалась.
— Нет, оставь меня, — испуганно пробормотала она, обращаясь к нему на «ты», как в старые времена. — Умоляю тебя, Огюст, ступай к себе… Я как-нибудь устроюсь. Я заберусь на кровать через спинку.
— Послушай, Жервеза, не будь дурочкой, — повторял он.