— Здесь такая вонища, что тебе не выдержать… Идем.
Чего ты боишься? Он не услышит.
Жервеза отбивалась и отрицательно трясла головой.
Растерявшись, не зная, что делать, и желая показать Лантье, что она остается здесь, она начала раздеваться. Сорвала с себя шелковое платье, бросила его на стул и осталась в рубашке и нижней юбке, с голыми руками и плечами.
Ведь это ее кровать!
Она хочет спать на своей кровати! Она все снова и снова пыталась найти чистое местечко, чтобы пробраться в постель.
Но Лантье не отставал, он хватал ее за талию, нашептывал ей страстные слова, задыхался, старался разжечь ее.
Она оказалась между пьяницей-мужем, который мешал ей честно улечься в собственную постель, и этим негодяем, который думал только о том, чтобы воспользоваться ее несчастием и снова овладеть ею.
Когда шапочник повышал голос, Жервеза умоляла его замолчать.
Вытянув шею, она прислушивалась к тому, что делалось в маленькой комнате, где спали Нана и мамаша Купо. Но, очевидно, и старуха и девочка спали крепким сном.
Слышно было, как они громко посапывают.
— Огюст, оставь меня, ты их разбудишь, — повторяла Жервеза, стискивая руки.
— Перестань же! В другой раз… Не здесь, не при дочери…
Но Лантье молчал, улыбаясь; он медленно поцеловал ее в ухо, как целовал когда-то давно, когда хотел раззадорить, опьянить.
Жервеза сразу обессилела, в ушах ее зашумело, по телу пробежала дрожь.
Но все-таки она еще раз попыталась пробраться к кровати.
И опять должна была отступить.
Оттуда поднимался такой невыносимый смрад, что ее чуть не стошнило от омерзения.
Мертвецки пьяный Купо валялся неподвижно, как труп; он храпел на полу, точно на мягкой перине.
Заберись к его жене хоть вся улица, он и не шелохнулся бы.
— Тем хуже, — бормотала Жервеза.
— Он сам виноват.
Я не могу… Ах, боже мой, боже мой!
Он гонит меня с моей постели, у меня больше нет постели… Нет, я не могу.
Он сам виноват.
Она дрожала, она теряла голову.
И в то время, как Лантье тащил ее к себе, за застекленной дверью маленькой комнаты появилось лицо Нана.
Девочка только что проснулась и тихонько встала. Она была в одной рубашке, бледная, заспанная.
Нана посмотрела на отца, валявшегося в собственной блевотине, потом перевела глаза на мать и, прильнув к стеклу, стояла и глядела, пока юбка матери не исчезла в двери чужого мужчины напротив.
Лицо Нана было серьезно. Широко открытые глаза порочного ребенка горели чувственным любопытством.
IX
В эту зиму матушка Купо чуть было не умерла от удушья.
Она уже привыкла к тому, что каждый год, в декабре, астма укладывает ее в постель на две-три недели.
Что ж, она уже не молоденькая: на святого Антония исполнится семьдесят три года.
Матушка Купо стала совершенной развалиной и, несмотря на свою толщину, заболевала от каждого пустяка.
Доктор предупредил, что удушье прикончит ее разом, в мгновение ока, так что она и охнуть не успеет.
Когда старухе приходилось лежать в постели, она делалась совсем невыносимой.
Надо сознаться, что комната, в которой она спала вместе с Нана, была далеко не из приятных.
Между кроватями могло поместиться только два стула.
Серые выцветшие обои висели клочьями.
Сквозь круглое окошко, прорезанное под самым потолком, проникал скудный, сумрачный свет, точно в погребе. Ну как не расклеиться вконец в такой дыре, особенно женщине, которой и без того трудно дышать!
Ночью, во время бессонницы, старуха прислушивалась к дыханию спящей Нана, и это развлекало ее. Но днем, с утра до вечера, матушка Купо оставалась совсем одна; никто не приходил посидеть с ней, и она целыми часами брюзжала, плакала и, ворочаясь на подушке, твердила:
— Господи, какая я несчастная!
Господи, какая я несчастная!..
Это же тюрьма!.. Они меня уморят в этой тюрьме!
И когда Виржини или г-жа Бош заходили проведать ее, она, не отвечая на вопрос о здоровье, начинала изливаться в бесконечных жалобах:
— Да, здесь мне хлеб достается недешево!
У чужих людей, и то было бы легче!..
Я недавно попросила чашечку морса, так знаете что: они притащили мне целую миску, конечно, чтобы попрекнуть меня, сказать, что я слишком много пью!..
А Нана? Ведь я выходила эту девчонку, а она, как вскочит с постели, так и убегает, — больше я ее и не вижу. Можно подумать, что от меня смердит.