А ночью дрыхнет и ни разу не проснется, не спросит, как я себя чувствую… Конечно, я им мешаю, они ждут не дождутся, когда я подохну.
Ох, теперь уж недолго ждать!
Нет у меня больше сына; эта мерзкая прачка отняла его у меня.
Она бы рада избить меня; кабы суда не боялась, уж она давно бы меня придушила.
Жервеза и в самом деле иногда грубо обращалась со старухой.
Дела шли все хуже и хуже. Все были мрачны, и ссоры вспыхивали на каждом шагу.
Однажды утром Купо, у которого после попойки трещала голова, воскликнул:
— Старуха все обещает помереть, а вот никак не соберется!
Эти слова поразили мамашу Купо в самое сердце.
Ее упрекали в том, что она дорого стоит; при ней совсем спокойно говорили, что, не будь ее, расходы сильно сократились бы. По правде сказать, старуха и сама вела себя не так, как бы следовало. Например, когда приходила ее старшая дочь, г-жа Лера, она начинала жаловаться на невестку и на сына, говорила, что ее морят голодом, — и все только для того, чтобы выманить у дочери двадцать су. Эти деньги старуха тратила на лакомства. Она нашептывала супругам Лорилле, будто их десять франков уходят у прачки бог знает куда — на новые чепчики, на пирожные, которые Хромуша съедает потихоньку от всех, а то и на такие пакости, о которых и сказать стыдно. Раза два или три родные чуть не передрались из-за нее. Она стояла то за тех, то за других. В конце концов получалась настоящая склока.
Однажды г-жа Лорилле и г-жа Лера сошлись около постели матери, лежавшей в жесточайшем приступе астмы. Старуха подмигнула, чтобы они наклонились к ней поближе.
Она едва могла говорить и прохрипела шепотом:
— Нечего сказать, дожили!..
Я их слышала нынче ночью.
Да, да! Хромушу с шапочником.
Вот возня-то была! А Купо — тоже хорош! Ну и дела!
И старуха, задыхаясь и кашляя, начала рассказывать прерывистым голосом. Вчера сын вернулся мертвецки пьяный.
Она не спала, она слышала решительно все, каждый звук — и шаги босых ног Хромуши, и голос шапочника, который шепотом звал ее, и скрип отворяемой двери, и все остальное.
Должно быть, это продолжалось до самого утра, — она не знала наверное, так как в конце концов сон сморил ее.
— Хуже всего то, что их могла слышать Нана, — продолжала матушка Купо.
— Она плохо спала.
Всегда спит как убитая, а тут все вскакивала и вертелась, точно на угольях.
Обе женщины, по-видимому, ничуть не удивились.
— Черт возьми! — прошептала г-жа Лорилле. — Должно быть, это началось с первого же дня… Раз Купо ничего не имеет против, так нам-то и подавно все равно.
Но какой позор для семьи!
— Будь я на вашем месте, — прошептала г-жа Лера, кусая губы, — я бы их спугнула, крикнула бы что-нибудь, например: «Вижу!» — или: «Полиция!»
Прислуга одного доктора говорила мне, будто ее хозяин рассказывал, что в такой момент женщина с испуга может умереть на месте.
Да, славно было бы, если б Хромуша умерла вот так, на месте преступления.
Чем согрешила, тем и наказана!
Скоро весь квартал узнал, что Жервеза каждую ночь ходит к Лантье.
Г-жа Лорилле изливала свое негодование перед всеми соседками и вслух жалела своего простофилю-брата, обманутого и обесчещенного женой.
Послушать ее, так выходило, что если она и бывает еще в этом вертепе, то только ради своей несчастной матери, которая принуждена жить среди всей этой мерзости.
Все соседи обрушились на Жервезу.
Она виновата во всем, она сама соблазнила шапочника, — это сразу видно по ее глазам.
Да, несмотря на все грязные сплетни, шельма Лантье сумел выйти сухим из воды. И все потому, что он по-прежнему имел вид воспитанного человека: гулял ли он по улицам, читал ли свои газеты, — все он делал прилично, с дамами был вежлив и предупредителен, подносил им цветы и конфеты.
Боже мой, мужчина всегда остается мужчиной, — петух — петух и есть! Нельзя же требовать, чтобы он устоял перед женщиной, которая сама ему на шею вешается.
Но для Жервезы не было никаких извинений: она позорила всю улицу.
Лорилле в качестве крестных зазывали к себе Нана и выпытывали у нее подробности.
Они старались расспросить ее обиняками, а девчонка притворилась дурочкой в, скрывая огоньки в глазах, опускала длинные ресницы.
Несмотря на всеобщее негодование, Жервеза оставалась все такой же спокойной, чуточку вялой, как бы сонной.
В первое время она чувствовала себя преступницей, испытывала отвращение к себе, ей казалось, что она окунулась в грязь.
Выйдя из комнаты Лантье, она мыла руки, мочила тряпку и чуть не до крови терла себе, плечи, точно желая смыть эту грязь.
Когда Купо приставал к ней, Жервеза сердилась, убегала в прачечную и одевалась там, дрожа от холода. С другой стороны, она не допускала, чтобы шапочник трогал ее после того, как ее обнимал муж.
Ей хотелось бы, меняя мужчин, менять и кожу.
Но мало-помалу Жервеза привыкла.
Слишком утомительно было каждый раз мыться.
Лень расслабляла ее, постоянная потребность в счастье заставляла ее даже из неприятностей извлекать крупицы радости.
Она была снисходительна и к себе и к другим; она старалась только устроить все к общему благополучию.
Ведь если и муж и любовник довольны, если все в доме идет как следует, если все сыты, веселы, шутят с утра до ночи и наслаждаются жизнью, — то, значит, и жаловаться не на что.
В конце концов, если все уладилось ко всеобщему удовольствию, то, значит, ее вина не так уж велика.