Если бы сын послушался ее, он ни за что не дал бы им пятисот франков.
Он был бы уже женат и не погибал бы с тоски. А теперь ему придется тосковать, быть может, всю жизнь.
Г-жа Гуже разволновалась, заговорила очень сухо, явно упрекая Жервезу в том, что она нарочно сговорилась с Купо, что они воспользовались простодушием ее сына и обманули его.
Да, есть женщины, которые лгут и притворяются годами, но рано или поздно дурные качества всплывают на поверхность, и вот тогда-то и обнаруживаются их скверные повадки.
— Мама, мама! — вторично закричал Гуже, и на этот раз в голосе его слышалось негодование.
Старушка вышла, сейчас же вернулась и сказала, садясь за кружева:
— Зайдите к нему. Он хочет вас видеть.
Жервеза вошла, вся дрожа, и оставила дверь открытой.
Она волновалась: ведь это было все равно, что признаться перед его матерью в своих чувствах.
Тихая комнатка, с картинками на стенах, с узкой железной кроватью, была похожа на комнату пятнадцатилетнего юноши.
Гуже лежал в постели.
Он был подавлен, пришиблен разоблачениями матушки Купо; его огромное тело было неподвижно вытянуто, глаза красны, прекрасная русая борода еще мокра от слез.
По-видимому, в первые минуты бешенства он колотил своими страшными кулачищами по подушке, потому что сквозь прорванную наволочку вылезал пух.
— Послушайте, мама ошибается, — почти беззвучно вымолвил он.
— Вы не должны мне ничего.
Я не хочу, чтобы об этом говорили.
Приподнявшись, он глядел на Жервезу.
Крупные слезы навернулись у него на глазах.
— Вы больны, господин Гуже? — прошептала Жервеза.
— Скажите, что с вами?
— Нет, ничего, спасибо.
Я очень устал вчера.
Хочу немного подремать.
Но он не выдержал: из груди его вырвался стон.
— Ах, боже мой!
Боже мой!
Этого не должно было случиться. Не должно!
Вы же клялись мне!..
И вот теперь случилось, случилось.
О боже, какая мука! Уходите, уходите.
Он кротко умолял ее уйти.
Жервеза не подошла к кровати.
Гуже просил ее уйти, и она ушла, — тупо повернулась и ушла, не зная, что сказать ему в утешение.
В большой комнате она взяла свою корзину; но она медлила и не уходила.
Ей так хотелось найти настоящие слова.
Г-жа Гуже продолжала работать, не поднимая головы.
Наконец она сказала:
— Ну, что ж, до свиданья! Пришлите мне белье. Потом сосчитаемся.
— Да, хорошо… До свиданья… — пробормотала Жервеза.
В дверях она остановилась и бросила последний взгляд на чистенькую, уютную квартирку: ей казалось, что она прощается с последними остатками своей порядочности.
Потом она медленно затворила за собою дверь. Жервеза вернулась в прачечную тупо, без единой мысли, — так коровы возвращаются к себе в стойло.
Матушка Купо сидела на стуле возле печки; она в первый раз встала с постели.
Но прачка даже не попрекнула ее; она была слишком разбита, у нее ныло все тело, как будто ее избили. Она думала о том, что жизнь слишком жестокая штука; хорошо бы помереть, да ведь сердце из груди нельзя вырвать.
Теперь Жервеза на все махнула рукой.
Что бы ни случилось, отныне ей на все наплевать.
При каждой новой неприятности она прибегала к своей единственной утехе: объедалась по три раза в день.
Пусть хоть вся прачечная развалится; если ее не раздавят обломками, она готова уйти, хоть без рубашки.
И прачечная разваливалась, не сразу, а постепенно, день за днем.
Клиенты один за другим теряли терпение и отдавали белье другим прачкам.
Г-н Мадинье, мадемуазель Реманжу и даже Боши вернулись к г-же Фоконье, которая была гораздо аккуратнее.