Но потом спохватившись, что так он только испортит все дело, Лантье поклялся, что никогда больше не будет соваться в чужие дела — благодарности за это все равно не дождешься. И действительно, Лантье больше не заговаривал о передаче аренды. Он выжидал удобного случая, когда можно будет снова поднять этот вопрос и заставить прачку согласиться.
Наступил январь — отвратительное время, сырое и холодное.
Матушка Купо кашляла и задыхалась весь декабрь, а после крещения слегла окончательно.
Это случалось аккуратно каждую зиму, и старуха заранее знала, что заболеет.
Но на этот раз все окружающие говорили, что если она и выйдет из комнаты, то только ногами вперед.
И действительно, хотя матушка Купо была еще жирной и тучной, ей, видимо, оставалось жить недолго. Она страшно хрипела; один глаз ее совсем остановился, половина лица отнялась. Конечно, у детей ее и в мыслях не было разделаться с нею, но старуха уже так давно дышала на ладан, так мешала всем, что в глубине души родные ждали ее смерти, как желанного избавления. Да ей и самой будет лучше: ведь она уже отжила свой век. А когда человек отжил свой век, жалеть не о чем.
Доктора пригласили всего один раз, и больше он не появлялся. Чтобы не оставлять матушку Купо вовсе заброшенной, ей давали морс, — только и всего.
Да еще заходили по нескольку раз в день посмотреть, не умерла ли она.
Старуха так задыхалась, что уже не могла говорить; но своим единственным глазом, который оставался живым и ясным, она пристально глядела на всех входящих. Многое можно было прочесть в этом взгляде: сожаление о минувшей жизни, горькое сознание, что родные только рады будут избавиться от нее, негодование на эту испорченную девчонку Нана, которая теперь, уже не стесняясь, вставала среди ночи в одной рубашонке и подглядывала через стеклянную дверь.
В понедельник вечером Купо вернулся сильно выпивши.
С тех пор, как его мать была опасно больна, он все время находился в умиленном состоянии духа.
Когда, он улегся и захрапел, Жервеза повернулась на кровати, не зная, что делать.
— Обыкновенно она проводила часть ночи около матушки Купо, Впрочем, Нана вела себя молодцом, по-прежнему продолжала спать в одной комнате со старухой и уверяла, что разбудит всех, как только бабушка начнет умирать.
В эту ночь девочка спала крепко, больная, казалось, тоже задремала, и Жервеза сдалась на просьбу Лантье, который звал ее в свою комнату и уговаривал отдохнуть.
Но все-таки они поставили на полу зажженную свечу.
В третьем часу ночи Жервеза внезапно проснулась и соскочила с кровати, охваченная беспричинной тоской.
Ей показалось, что на нее повеяло холодом.
Свеча догорела, в комнате было темно. Жервеза трясущимися руками завязала на себе юбку.
Ощупью, спотыкаясь о мебель, пробралась она в комнату больной. Там ей удалось зажечь ночничок.
В глубокой тишине раздавался только громкий храп кровельщика, на двух нотах.
Нана, растянувшись на спине, мерно дышала, чуть шевеля пухлыми губками.
Огромные тени задвигались по стенам, когда Жервеза подняла ночник и осветила лицо матушки Купо. Лицо старухи было совсем белое, голова свесилась на плечо, глаза были открыты.
Матушка Купо умерла.
Тихонько, не вскрикнув, вся дрожа от ужаса, но не забывая об осторожности, Жервеза вернулась в комнату Лантье.
Он уже успел заснуть.
Она наклонилась к нему и прошептала:
— Послушай, она скончалась…
Лантье с трудом открыл глаза и сонно пробормотал:
— Отстань, ложись спать… Если она умерла, так мы ей не поможем.
Потом он приподнялся на локте и спросил:
— Который час?
— Три.
— Только три часа!
Ложись-ка ты спать, а то простудишься… Утром видно будет.
Но Жервеза не послушалась его и стала одеваться.
Тогда Лантье повернулся носом к стене и поплотнее закутался в одеяло, ворча на проклятое женское упрямство.
Очень нужно оповещать всех, что в квартире покойник! Веселого в этом мало, особенно ночью.
Лантье бесился, что мрачные мысли не дадут ему заснуть как следует.
Между тем Жервеза собрала свои вещи, перенесла все, вплоть до шпилек, к себе в комнату и, уже не боясь, что ее застанут с шапочником, громко зарыдала.
По правде сказать, она очень любила матушку Купо, и ей теперь было жаль ее, хотя в первую минуту она не почувствовала ничего, кроме испуга и досады, что старуха выбрала столь неудачное время для смерти.
Одинокие рыдания Жервезы громко раздавались в глубокой тишине; кровельщик продолжал храпеть как ни в чем не бывало.
Сначала она пыталась разбудить его, трясла, но потом решила оставить в покое, сообразив, что если он проснется, то с ним не оберешься хлопот.
Когда она вернулась к покойнице, Нана уже сидела на кровати, протирая глаза.
Девчонка поняла все и с нездоровым любопытством вытягивала шею, стараясь получше рассмотреть бабушку. Она не говорила ни слова, слегка дрожала всем телом, была удивлена и в то же время довольна, что видит, наконец, смерть, — Она мечтала об этом уже два дня, как о какой-то запретной, дурной вещи, на которую нельзя смотреть детям. При виде неподвижного белого лица, заострившегося в предсмертной муке, ее словно обдавало жаром, как в те минуты, когда она, прильнув к дверному стеклу, подглядывала за взрослыми и видела такие вещи, которые маленьким знать не полагается.
— Ну, вставай, — тихо сказала ей мать.
— Я не хочу, чтобы ты здесь оставалась.
Нана нехотя сползла с кровати, оборачиваясь и не спуская глаз с покойницы.
Жервеза находилась в большом затруднении: она не знала, куда девать девчонку до утра.
Она уже решила было одеть ее, как вдруг вошел Лантье в брюках и в туфлях на босу ногу.
Он не мог заснуть и немного стыдился своего поведения.