Успеете поговорить, ну хоть завтра…
Но тут г-жа Лера, которая вышла к покойнице, испуганно вскрикнула.
Оказалось, догорела свеча.
Все засуетились, торопясь зажечь другую, покачивая головами и повторяя, что это дурной знак; нехорошо, когда около покойника гаснут свечи.
Началось бдение.
Купо прилег, — не для того, чтобы спать, сказал он, а чтобы подумать обо всем. Но уже через пять минут он захрапел.
Нана увели к Бошам, причем она расплакалась: девочка с самого утра мечтала о том, как она снова уляжется в просторной кровати своего взрослого друга — Лантье.
Пуассоны просидели до двенадцати часов.
В конце концов соорудили какую-то смесь в салатнике, что-то вроде глинтвейна, потому что кофе слишком действовало дамам на нервы.
Пошли всякие чувствительные разговоры.
Виржини заговорила о деревне: хорошо, если бы ее похоронили где-нибудь в лесу, чтобы на могиле у нее росли полевые цветы.
Г-жа Лера, оказывается, уже приготовила себе саван и держала его у себя в шкафу, посыпав лавандой: ей хотелось, чтобы у нее в гробу хорошо пахло.
Затем полицейский, неожиданно вступив в разговор, сообщил, что сегодня утром он задержал девушку, которая совершила кражу в колбасной. Ее обыскали у комиссара и, когда раздели, нашли десять колбас, подвешенных вокруг тела, спереди и сзади.
Г-жа Лорилле сделала брезгливую гримасу и заявила, что этих колбас она никогда не стала бы есть. Все захихикали.
Бдение незаметно приобретало оживленный характер, но приличия все же соблюдались.
Когда кончали глинтвейн, из задней комнаты донесся какой-то странный звук, какое-то глухое журчанье.
Все подняли головы и переглянулись.
— Ничего особенного, — спокойно, вполголоса сказал Лантье.
— Из нее вытекает.
Это объяснение успокоило общество. Все покачали головами и поставили стаканы.
Наконец Пуассоны ушли. Лантье отправился вместе с ними, сказав, что идет ночевать к приятелю и оставляет свою кровать дамам: они могут по очереди отдыхать на ней.
Лорилле ушел один, говоря, что впервые после женитьбы будет спать в одиночестве.
Купо спал. Обе его сестры остались с Жервезой. Они устроились подле печки, на которой все время стоял горячий кофе.
Женщины сидели, скорчившись, пригнувшись к огоньку, засунув руки под передники, и тихо разговаривали в глубокой ночной тишине. Г-жа Лорилле жаловалась, что у нее нет черного платья для похорон, а покупать ей не хочется, потому что им с мужем и так приходится очень туго, — да, очень туго. Она спросила Жервезу, не осталось ли от матушки Купо черной юбки, вот той, что ей подарили ко дню рождения.
Жервезе пришлось пойти поискать юбку.
Ее еще можно будет носить, нужно только сузить в талии. Но г-жа Лорилле заявила претензию и на белье, заговорила о кровати, о шкафе, о стульях — словом, решила заняться разделом.
Чуть было не вспыхнула ссора. Но г-жа Лера была справедливее сестры и водворила мир: она заявила, что раз Купо заботились о матери, то им по праву принадлежат и ее пожитки.
Затем все три снова стали клевать носом перед печкой, поддерживая бесконечный, однообразный разговор.
Ночь казалась им невыносимо долгой.
Время от времени женщины встряхивались, пили кофе, заглядывали в комнату покойницы, где тусклым красноватым огоньком горела оплывшая свеча: с нее не полагалось снимать нагар.
К утру женщины совсем продрогли, несмотря на жарко натопленную печь.
Они истомились, устали от бесконечных разговоров, во рту у них пересохло, глаза были воспаленные, красные.
Г-жа Лера бросилась на кровать Лантье и захрапела, как солдат. Жервеза и г-жа Лорилле задремали у печки, уткнувшись головами в колени.
На рассвете холод разбудил их.
Свеча мамаши Купо опять погасла. И в полутьме снова, как ночью, послышалось глухое журчанье. Г-жа Лорилле, успокаивая самое себя, громко объясняла, откуда это журчанье.
— Из нее вытекает, — повторяла она, зажигая новую свечу.
Вынос тела был назначен на половину одиннадцатого.
Нечего сказать, веселое предстояло утро! И это после такой ночи и такого дня накануне!
У Жервезы ни гроша не было, но, несмотря на это, она не пожалела бы дать сто франков тому, кто унес бы матушку Купо тремя часами раньше.
Нет, можно любить человека как угодно, но, мертвый, он становится тяжелой обузой, и чем сильнее его любишь, тем больше хочешь поскорее избавиться от него.
К счастью, утром перед похоронами скучать некогда.
Хлопот не оберешься.
Прежде всего позавтракали.
Затем явился факельщик с седьмого этажа, дядя Базуж: он принес гроб и мешок отрубей.
Этот добрый человек никогда не протрезвлялся.
В восемь часов утра в нем еще бродил вчерашний хмель.
— Сюда, что ли? — спросил дядя Базуж.
И он поставил гроб, который затрещал, как трещат все новые ящики.
Но, отбросив в сторону мешок с отрубями, он вдруг увидел Жервезу и застыл на месте, разинув рот и выпучив глаза.
— Простите, виноват, ошибся, — забормотал он.