— Мне сказали, что это для вас.
Факельщик схватил мешок, но Жервеза остановила его:
— Да положите же! Это у нас покойник, у нас.
— Ах, так вот оно что! — воскликнул дядя Базуж, хлопая себя по ляжкам.
— Черт побери! Это для старухи! Ну, теперь понятно…
Жервеза побледнела: дядя Базуж принес гроб для нее.
А тот из вежливости продолжал извиняться:
— Понимаете, мне вчера сказали, что тут, в первом этаже, кто-то умер.
Ну вот я и подумал… Знаете, ведь в нашем ремесле это штука пустяшная. В одно ухо входит, в другое выходит… Ну, во всяком случае рад за вас и приношу всяческие поздравления.
Все-таки чем позже, тем лучше. А?..
Хотя жить-то оно невесело, нет, далеко не всегда!
Жервеза слушала его, а сама пятилась, точно боялась, что он схватит ее своими грязными ручищами, втиснет в гроб и унесет.
Ведь говорил же он ей однажды, в самый день ее свадьбы, что знает женщин, которые были бы благодарны ему, если бы он пришел за ними.
Ну, нет! Она не из таких: у нее при одной мысли об этом мурашки бегают по спине.
Хоть и тяжкая у нее жизнь, но не хочется расставаться с нею так скоро.
Нет, лучше околевать с голоду, постепенно, из года в год, чем умереть сразу, внезапно.
— Он пьян, — прошептала Жервеза со смешанным чувством омерзения и ужаса.
— Могли бы, кажется, не присылать пьяниц.
Дерут недешево.
Тогда факельщик начал дерзить и издеваться над нею:
— Ну что ж, матушка, значит, отложим до следующего раза?
Помните: я всегда к вашим услугам!
Только мигните — и я тут как тут.
Ведь я всегдашний дамский утешитель… А знаешь что? — Не плюй на дядю Базужа! Он держал в своих руках женщин куда пошикарнее тебя, и они не жаловались, когда он укладывал их. Да, они рады были, когда он укладывал их спать в землю.
— Замолчите, дядя Базуж! — строго прикрикнул Лорилле, прибежавший на шум. — Что за неприличные шутки!
Я пожалуюсь, и вас рассчитают… Ну, убирайтесь отсюда, если не желаете соблюдать правила.
Факельщик ушел, но еще долго было слышно, как он ворчал по дороге:
— Какие такие правила!
Никаких правил нет… Нет тебе никаких правил… честность должна быть, и все тут.
Наконец пробило десять.
Катафалк запаздывал.
В прачечной уже набралось много народа. Пришли все друзья и соседи: тут были и Мадинье, и Сапог, и г-жа Годрон, и мадемуазель Реманжу. То и дело в щель между закрытыми ставнями или в открытую дверь высовывалась мужская или женская голова — посмотреть, не едет ли этот проклятый катафалк.
Родня, собравшаяся в задней комнате, пожимала руки посетителям.
Минуты молчания прерывались торопливым шепотом; ждали напряженно, с раздражением; в тишине вдруг слышался шелест платья: г-жа Лорилле разыскивала носовой платок, или г-жа Лера металась по комнате и спрашивала, нет ли у кого молитвенника.
Каждый входящий прежде всего замечал открытый гроб, стоявший посреди комнаты, напротив кровати; и каждый невольно косился на него, мысленно примерял и решал, что грузная матушка Купо ни за что не поместится в нем.
Все переглядывались и читали в глазах друг у друга одну и ту же мысль, но никто не решался высказать ее вслух.
Вдруг около двери на улице поднялась суматоха.
Вошел г-н Мадинье и с широким жестом провозгласил торжественным тоном:
— Идут!
Но это был еще не катафалк.
Поспешными шагами вошли четыре факельщика в длинных черных сюртуках, лоснившихся и побелевших в тех местах, где они терлись о гробы. Факельщики шли гуськом, лица у них были красные, а руки грубые и тяжелые, как у ломовых.
Впереди всех шествовал совершенно пьяный, но вполне приличный дядя Базуж: за работой он всегда сохранял полное самообладание.
Не говоря ни слова, склонив головы, факельщики смерили взглядами матушку Купо и принялись за дело. Бедная старуха была упакована в мгновение ока.
Младший из факельщиков, маленький, и косоглазый, высыпал в гроб отруби и разравнял их, уминая, точно хлеб месил.
Другой, высокий и тощий, и, похоже, большой шутник, накрыл отруби простыней.
Затем все четверо разом взялись за тело — двое за ноги, двое за голову, подняли его, и — раз, два, три! — все было готово. Скорее, чем блин перевернуть на сковородке. Окружающие, пристально следившие за всеми движениями факельщиков, могли подумать, что матушка Купо сама вскочила в гроб.
И она поместилась в нем отлично, гроб пришелся ей как раз впору, так что даже было слышно, как тело, входя, скользило боками о новые доски. Матушка Купо плотно вошла в гроб, точно картина в раму! Как ни туго, а все же вошла, и это крайне удивило присутствовавших; очевидно, она похудела со вчерашнего дня. Между тем факельщики выпрямились и ждали; косой взялся за крышку, как бы приглашая родственников проститься с покойной, а дядя Базуж набрал в рот гвоздей и приготовил молоток.
Тогда Купо, его сестры, Жервеза и все прочие стали прощаться; они опускались на колени, целовали матушку Купо и плакали — их теплые слезы катились по неподвижному, холодному, как лед, лицу покойницы.
Долго раздавались всхлипывания.
Крышка захлопнулась. Дядя Базуж стал заколачивать гвозди с мастерством упаковщика: каждый гвоздь он вбивал двумя ударами. Рыдания утонули в этом грохоте, напоминавшем столярную мастерскую.