— Пустяки, не стоит извиняться, — перебил ее кузнец.
— И знайте, что если с вами случится беда, я всегда готов вам помочь… Только не говорите ничего маме; у нее на этот счет свои взгляды, а я не хочу спорить с нею.
Жервеза не отрываясь смотрела на него.
И, глядя на это доброе и такое печальное лицо, окаймленное густой русой бородой, она вспомнила давнишнее предложение Гуже. С какой радостью она теперь согласилась бы на него! Уйти с ним, жить где-нибудь далеко, быть счастливой!
Но тут ей пришла в голову другая, дурная мысль: занять у него денег какой угодно ценой, чтобы расплатиться за квартиру.
Жервеза задрожала, голос ее сделался ласковым.
— Ведь мы не поссорились, правда?
Он покачал головой и ответил:
— Нет, конечно, мы не поссорились и никогда не поссоримся… Только, вы понимаете, все кончено.
И Гуже ушел крупными шагами. Жервеза была ошеломлена. Его последние слова гудели и отдавались в ее ушах, как звон колокола.
И когда она входила в кабачок, какой-то внутренний голос глухо шептал ей:
«Все кончено. Ну и ладно!
Все кончено. Значит, мне больше нечего делать. Все кончено».
Жервеза уселась, съела кусок хлеба с сыром и выпила уже дожидавшийся ее стакан вина.
Кабачок помещался в первом этаже. В длинном низком зале стояло два больших стола. Бутылки, краюхи хлеба, широкие треугольники сыра на трех тарелках стояли в ряд.
Компания закусывала на скорую руку, без скатерти, без приборов.
Подальше, около гудящей печки, завтракали факельщики.
— Боже мой! — сказал Мадинье. — Всякому свой черед.
Старики уступают место молодым… Конечно, когда вы вернетесь домой, квартира покажется вам опустевшей.
— О, мой брат отказывается от квартиры, — поспешно подхватила г-жа Лорилле.
— Эта прачечная чистый разор.
Очевидно, здесь обрабатывали Купо.
Все уговаривали его передать аренду.
Даже г-жа Лера с испуганным видом говорила о банкротстве и тюрьме. В последнее время она подружилась с Лантье и Виржини, и, кроме того, ее подзадоривала мысль, что у них, видимо, завелись шашни.
И вдруг кровельщик рассердился; его умиление, чрезмерно подогретое выпитым вином, внезапно перешло в бешенство.
— Слушай, — заорал он жене в лицо, — слушай, когда я говорю!
Ты со своей дурацкой башкой всегда хочешь делать по-своему!
Но предупреждаю тебя — на этот раз я поступлю так, как я желаю! Поняла?
— Да, как же! — сказал Лантье. — Убедишь ее словами! Ей надо молотом вколачивать в голову — тогда поймет.
И оба стали колотить Жервезу по голове.
Это не мешало челюстям работать. Сыр исчезал, бутылки пустели.
Жервеза под их ударами обмякла.
Она ничего не отвечала, торопливо набивала рот и жевала, точно была очень голодна.
Когда Купо и Лантье, наконец, устали, она тихонько подняла голову и сказала:
— Довольно, что ли?
Хватит. Плевать мне на эту прачечную.
Не нужна мне она… Понимаете?
Плевать мне на нее!
Все кончено…
Тогда потребовали еще сыра и хлеба и стали говорить о деле серьезно.
Пуассоны соглашались перевести на себя контракт с поручительством за два пропущенных платежа.
Бош с важным видом согласился от имени домохозяина на эту сделку.
И тут же, за столом, он сдал семье Купо новую квартиру — свободную квартиру в седьмом этаже, в одном коридоре с Лорилле.
Что до Лантье, то он хотел бы сохранить комнату за собою, если только это не стеснит Пуассонов.
Полицейский кивнул головой: конечно, это их не стеснит. Ведь они друзья, несмотря на различие политических убеждений.
После этого Лантье уже не вмешивался в разговор. С удовлетворенным видом человека, уладившего, наконец, свое дельце, он намазал огромный ломоть хлеба мягким сыром и принялся уписывать его, откинувшись на спинку стула. Кровь прилила к его щекам, глаза горели скрытой радостью; плотоядно прищурившись, он поглядывал то на Жервезу, то на Виржини.
— Эй, дядя Базуж! — крикнул Купо. — Подсаживайтесь, выпейте стаканчик.
Мы люди не чванные — мы рабочие.
Факельщики, собравшиеся было уходить, вернулись и тоже чокнулись с компанией.
Не в обиду будь сказано, покойница-то была тяжеленька и вполне стоила стаканчика.