Дядя Базуж пристально глядел на Жервезу, но удерживался от неуместных замечаний.
Она почувствовала себя нехорошо, встала и ушла, оставив мужчин за стаканами.
Купо, уже напившийся вдрызг, снова начал реветь, говоря, что он пьет с горя.
Вечером, вернувшись домой, Жервеза в каком-то оцепенении, упала на стул.
Комнаты показались ей огромными и пустыми.
Да, большая обуза с плеч долой!
Но не одну матушку Купо оставила она на дне ямы, в маленьком садике, выходившем на улицу Маркадэ.
Она многого лишилась в этот день: ее прачечная, ее чувство хозяйской гордости и целый кусок жизни — еще много, много другого — все было похоронено сегодня.
Да, не только квартира опустела, опустело сердце. Это было полное опустошение, полный развал, все пошло прахом.
Когда-нибудь, возможно, она и оправится, а сейчас, — сейчас, — сейчас она слишком устала.
В десять часов, раздеваясь, Нана стала капризничать, плакать и топать ногами.
Она непременно хотела лечь в кровать бабушки Купо.
Жервеза попробовала напугать ее, но девочка была развита не по летам, и мертвецы внушали ей не страх, а только острое любопытство.
В конце концов, чтобы отвязаться, ей позволили лечь на место матушки Купо.
Девчонка любила большие кровати, на которых можно было вытягиваться, перекатываться с боку на бок.
И в эту ночь она отлично выспалась на теплой, мягкой, щекочущей пуховой перине.
X
Новая квартира Купо находилась на седьмом этаже, по лестнице В.
Миновав комнатку мадемуазель Реманжу, надо было свернуть по коридору налево. Потом, был еще один поворот.
Первая дверь вела в комнату Бижаров.
Почти напротив, в маленькой темной конурке под чердачной лестницей, ютился дядя Брю.
Двумя дверями дальше помещался Базуж. А рядом с Базужем находилась и квартира Купо: комната и чуланчик окнами во двор.
Дальше по коридору помещалось еще два семейства, а в самом конце — Лорилле.
Комната и чуланчик — не больше.
В них приютились теперь Купо.
Да и комната-то была такая, что повернуться негде.
Тут приходилось и есть, и спать, и все дела делать.
В чуланчике еле-еле уместилась кровать Нана, так что девочка должна была раздеваться в комнате родителей, а чтобы она не задохнулась ночью, дверь оставляли открытой.
Места было так мало, что Жервезе волей-неволей пришлось при переезде уступить часть мебели Пуассонам: все равно не поместилась бы.
Кровать, стол, четыре стула — и комната была полным-полна. Но у Жервезы не хватило духа расстаться с комодом; при одной мысли об этом у нее сердце разрывалось. Комод загромоздил всю комнату и закрыл половину окна, так что одна из створок вовсе не отворялась. От этого комната стала еще темнее и мрачнее.
Когда Жервезе хотелось выглянуть во двор, то ей, при ее полноте, приходилось пролезать к окну боком и вытягивать шею.
Первое время прачка целыми днями сидела и плакала.
Она уже привыкла к простору, ей было слишком тяжело жить в такой тесноте.
Она задыхалась и целые часы проводила у окна, протиснувшись в щель между комодом и стеной, так что под конец у нее начинало ломить шею.
Тут только ей дышалось свободнее.
Впрочем, двор нагонял на нее тоску.
Напротив, на солнечной стороне, на шестом этаже находилось то окно, о котором она когда-то мечтала, — окно с душистым горошком, каждую весну завивавшимся тонкими усиками вокруг натянутых веревочек.
А комната Жервезы была на теневой стороне: кустики резеды в горшочках погибли в одну неделю.
Ах, как плохо сложилась ее жизнь! Не об этом она мечтала!
Она мечтала, что под старость вся комната у нее будет уставлена цветами, и вот теперь ей приходится жить в такой грязи.
Однажды, выглянув во двор, Жервеза испытала странное ощущение: ей показалось, что она видит самое себя, что вот она стоит там, под воротами, около дворницкой, и, задрав голову, впервые осматривает дом. Этот прыжок на тринадцать лет назад был тяжелым ударом в самое сердце.
Двор не изменился: голые фасады чуть почернели и, пожалуй, только немножко больше потрескались, вое то же зловоние подымалось от изъеденных ржавчиной мусорных ящиков; на веревках перед окнами все так же сушилось белье и проветривались испачканные детские пеленки; избитая мостовая была по-прежнему усыпана угольной пылью из слесарной и стружками из столярной; даже лужа в сыром углу, около водоразборной колонки, лужа, натекшая из красильни, была того же нежно-голубого цвета, что я тогда. Но сама Жервеза сильно изменилась, и изменилась к худшему — она отлично понимала это. Теперь она не стояла под воротами, запрокинув голову, веселая и смелая, не выбирала себе хорошенькой квартирки. Она сидела под крышей, в самом мерзком углу, в самой грязной дыре, в каморке, куда никогда не заглядывает солнечный луч. Как же ей не плакать? Как же не жаловаться на судьбу?
Впрочем, когда Жервеза немного попривыкла к новому жилищу, дела семьи сначала пошли недурно.
Зима уже подходила к концу. Кое-какие деньжонки, полученные от Виржини за мебель, помогли устроиться на первых порах.
А затем весною подвернулся счастливый случай: Купо получил работу в провинции, в Этампе. Он провел там три месяца и все это время совсем не пил: деревенский воздух исцелил его.
Трудно даже поверить, до чего он благодетельно действует на пьяниц, когда они расстаются с парижской атмосферой, со всеми этими улицами, насквозь пропитанными водочным и винным духом.
Купо вернулся свежий, как розан, и привез четыреста франков; они помогли Жервезе расплатиться с домохозяином по двум просроченным платежам, за которые поручились Пуассоны, и рассчитаться с самыми неотложными долгами в квартале.
Теперь она могла спокойно ходить по тем улицам, где ей до сих пор нельзя было показаться.
Само собой разумеется, она снова работала поденно.
Г-жа Фоконье, женщина очень добрая, особенно если ей немножко польстить, охотно приняла Жервезу к себе и даже из уважения к ее бывшему хозяйскому званию назначила ее старшей работницей с платой по три франка в день.