И продолжала: — Это тебе, это твоей сестре, это Лантье… Передай им, когда вернешься… Запомни хорошенько.
Я начинаю сначала!
Это Лантье, это твоей сестре, а это тебе…
Хлоп, хлоп!
Марго на стирке…
Хлоп, хлоп!
Бей вальком…
Пришлось оторвать ее от Виржини силой.
Брюнетка, вся в слезах, красная, пристыженная, подхватила свое белье и скрылась.
Она была побеждена.
Между тем Жервеза кое-как оправила кофту и юбку.
Рука у нее болела. Она попросила г-жу Бош помочь ей взвалить белье на плечи.
Привратница безумолку болтала о драке, описывая свои ощущения, предлагала осмотреть Жервезу, — все ли в порядке:
— Весьма возможно, что она сломала вам что-нибудь… Я слышала какой-то хруст…
Но Жервеза хотела поскорее уйти домой.
Она не отвечала ни на жалостливое сочувствие, ни на шумные приветствия окружавших ее прачек.
Как только белье было взвалено на плечи, она пошла к дверям, где ее ждали дети.
— С вас два су. За два часа, — сказала, останавливая ее, хозяйка прачечной, уже вернувшаяся в свою застекленную комнатку.
Какие два су?
Жервеза не понимала, что с нее требуют плату за стирку.
Потом она отдала два су и ушла, сильно хромая под тяжестью мокрого белья. Подбородок ее был окровавлен, над локтем налился синяк, с нее текло; она держала обнаженными руками ручонки Клода и Этьена, все еще вздрагивавших и всхлипывавших на ходу.
За ее спиной прачечная снова зашумела, как спущенная плотина.
Прачки уже съели хлеб и выпили вино.
Возбужденные дракой Жервезы и Виржини, они еще сильней колотили белье, их лица пылали.
Снова у лоханей бешено задвигались руки, и угловатые силуэты женщин, похожие на марионеток, с надломленными спинами, с вывернутыми плечами резко выпрямлялись и сгибались, как на шарнирах.
Снова пошли? оживленные разговоры с одного конца прохода на другой.
Выкрики, смешки, голоса, непристойные словечки смешивались с гулким хлюпаньем воды.
Шумно плевались краны, опрокидывались ведра, и реки воды текли под скамьями.
Это была кипучая послеобеденная работа, — вальки так и молотили белье. Пар в огромной комнате порыжел, пронизанный пятнами солнечного света, — золотыми кружочками, проникавшими сквозь прорванные занавеси.
Воздух был пропитан теплым душным запахом мыльных испарений.
Потом вдруг все сразу наполнилось белым клубящемся паром.
Огромная крышка чана, в котором кипел щелок, автоматически поднялась на зубчатом центральном стержне, и зияющая медная глотка извергла из своих кирпичных глубин крутящиеся вихри пара, сладко пахнувшего поташом.
А в стороне безостановочно работали сушилки. Белье, сложенное в чугунных цилиндрах, отжималось вращением колеса пыхтящей, окутанной клубами пара машины, сотрясавшей всю прачечную непрерывной работой своих стальных рук.
Войдя в подворотню гостиницы «Гостеприимство», Жервеза заплакала.
Это была темная, узкая подворотня с проложенной вдоль стены канавкой для стока грязной воды. Зловоние, ударившее Жервезе в нос, заставило ее вспомнить две недели, проведенные здесь с Лантье, две недели тяжких лишений и ссор. Воспоминание о них вызывало в ней в эту минуту горькое сожаление.
Ей казалось, что теперь она осталась одна в Целом мире.
Опустевшая комната была полна солнца, врывавшегося в открытое окно.
Солнечный поток, этот столб пляшущей золотой пыли, придавал еще более жалкий вид почерневшему потолку и стенам с отставшими обоями.
На гвозде у камина висела одна только женская косыночка, скрученная как веревка.
Детская кровать, заслонявшая раньше комод, была вытащена на середину комнаты. Комод стоял с выдвинутыми пустыми ящиками.
Лантье перед уходом мылся. Он извел всю помаду, которая была завернута в игральную карту. На два су помады! Таз был полон грязной мыльной воды.
Лантье ничего не оставил, ничего не забыл.
Угол, в котором стоял раньше сундук, казался Жервезе какой-то огромной дырой.
Она не нашла даже круглого зеркальца, висевшего на оконном шпингалете.
Вдруг ее охватило тревожное предчувствие, и она посмотрела на камин.
Между двумя непарными цинковыми подсвечниками уже не было нежно-розовой пачки: Лантье унес и ломбардные квитанции.
Жервеза развесила белье на спинках стульев и остановилась, тупо оглядываясь по сторонам.
На нее нашло такое оцепенение, что она даже не плакала.
Из четырех су, припасенных для прачечной, у нее осталось только одно… Потом, услышав смех Клода и Этьена, она подошла к ним и охватила руками их головки. На минуту она забылась, глядя на серую мостовую, где утром она видела поток рабочего люда, пробуждение гигантской работы Парижа.
А сейчас эта мостовая накалилась, и от нее поднимался над городом огненный отблеск, расплывавшийся за городской стеной.