Вечером у Пуассонов очень весело отпраздновали новоселье.
Вся пирушка от начала до конца прошла в добром согласии, безо всяких раздоров.
Бывает так, что именно в самые плохие времена выпадают какие-то особенно счастливые минуты, когда люди, ненавидящие один другого, проникаются друг к другу любовью.
Лантье сидел между Жервезой и Виржини и любезничал с обеими; он щедро распределял между ними знаки внимания, как петух, которому хочется сохранить мир в своем курятнике. Напротив него сидел Пуассон; он смотрел прямо перед собой неподвижным, затуманенным взором, храня спокойный и сурово мечтательный вид полицейского, привыкшего не думать ни о чем в долгие часы пребывания на посту.
Но царицами праздника были две девочки, Нана и Полина, которым позволили остаться в праздничных нарядах. Они сидели чинно, чтобы не запачкать своих белых платьев; при каждом глотке взрослые кричали им, чтобы они держали подбородок выше и кушали аккуратнее.
Но скоро это надоело Нана, и она опрокинула себе на корсаж стакан вина. Поднялась суматоха, девчонку тут же раздели и немедленно замыли корсаж водой.
За сладким стали серьезно обсуждать будущность девочек.
Г-жа Бош уже сделала выбор: Полина должна была поступить в золотошвейную мастерскую; на этом можно зарабатывать по пяти-шести франков в день.
Жервеза не знала, на чем остановиться: Нана ни к чему не выказывала особой склонности. Одна у нее склонность — бить баклуши, а кроме этого, она ничего не любила делать, всякая работа валилась у нее из рук.
— На вашем месте, — сказала г-жа Лера, — я сделала бы из нее цветочницу.
Это приятная и чистая работа.
— Гм, цветочницы… — пробормотал Лорилле.
— Все цветочницы потаскушки, сегодня с одним, завтра с другим.
— Как? А я? — возразила вдова, кусая губы.
— Очень любезно с вашей стороны!
Что же, я сука какая-нибудь, ложусь, как только мне свистнут?
Но тут вся компания хором прервала ее:
— Госпожа Лера!
Ах, госпожа Лера!
И ей глазами указали на обеих причастниц, уткнувшихся в стаканы, чтобы не фыркать со смеху.
До сих пор даже мужчины соблюдали благопристойность и тщательно выбирали выражения. Но г-жа Лера пропустила это замечание мимо ушей.
То, что она сказала, говорится в самом лучшем обществе, — она сама слышала! Уж будьте уверены, она знает, как надо выражаться, да. Ей даже частенько делают комплименты на этот счет, потому что она может говорить решительно обо всем даже в присутствии детей, никогда не нарушая благопристойности.
— Между цветочницами попадаются очень порядочные, поверьте мне, — кричала г-жа Лера.
— Конечно, они сделаны из того же теста, что и все прочие женщины! Но они умеют себя сдерживать, а если уж им приходится согрешить, то они по крайней мере выбирают со вкусом. Да, цветы развивают вкус. Оттого-то я и соблюла себя.
— Боже мой! — прервала ее Жервеза.
— Да я ничего не имею против цветов.
Надо только, чтобы это ремесло нравилось Нана; нельзя ребенка принудить к чему-либо силком, против его желания… Ну, не ломайся, Нана, отвечай. Хочешь быть цветочницей?
Наклонившись над тарелкой, девочка подбирала крошки от пирожного мокрым пальцем и тут же обсасывала его.
Она не торопилась отвечать и сидела молча, посмеиваясь своим порочным смехом.
— Да, мама, хочу, — объявила она наконец.
Дело было улажено тут же.
Купо попросил г-жу Лера завтра же отвести девочку в мастерскую, где она работала, на улицу Кэр.
Все стали серьезно толковать о житейских обязанностях.
Бош сказал, что теперь, после причастия, Нана и Полина стали взрослыми женщинами.
Пуассон прибавил, что отныне они должны уметь стряпать, штопать носки и вести хозяйство.
Заговорили даже об их будущем замужестве, о детях, которые со временем будут у них.
Девчонки слушали, прижавшись друг к другу, и хихикали между собой. Им нравилось, что они уже взрослые, они смущались и краснели, оправляя свои беленькие платьица.
Но больше всего льстили им шутки Лантье, который спрашивал, не завели ли они уже себе муженьков.
В конце концов Нана все-таки заставили признаться, что она влюблена в Виктора Фоконье, сына хозяйки ее матери.
— Отлично! — сказала г-жа Лорилле Бошам, когда все расходились по домам. — Нана наша крестница, но, раз они делают ее цветочницей, мы больше ее и знать не хотим.
Еще одна бульварная потаскушка… Не пройдет и полугода, как она пустится во все тяжкие.
Поднимаясь к себе наверх, Купо порешили, что пирушка была славная и что Пуассоны в сущности вовсе не плохие люди.
Жервеза даже похвалила лавочку.
Она думала, что ей будет тяжело провести вечер в своей бывшей прачечной и смотреть на теперешних хозяев, но, к своему удивлению, она ни разу не разозлилась.
Раздеваясь, Нана спросила у матери, какое было платье у той барышни с третьего этажа, которая в прошлом месяце вышла замуж, тоже кисейное, как у нее?
Это был последний счастливый день семейства Купо.
В течение следующих двух лет они все глубже и глубже погружались в нищету.
Особенно ужасны были зимы.
Летом Купо еще добывали себе кусок хлеба, но с наступлением дождей и холодов наступал и голод; в доме не оставалось ни корки, вся семья щелкала зубами и дрожала в своей холодной, как Сибирь, конуре.
Проклятый декабрь пробирался сквозь все щели и приносил с собою всевозможные бедствия — безработицу, мрачную нищету, вялое безделье, промозглую сырость и холод.