На улице она обернулась и окинула взглядом громадное здание больницы. И ей вспомнились былые дни, когда Купо прилаживал здесь цинковые листы, примостившись на самом краешке крыши и распевая на солнышке.
Тогда он еще не пил, и кожа у него была нежная, как у молоденькой девушки.
Жервеза выглядывала из своего окошка в гостинице «Гостеприимство», искала его взглядом, отыскивала высоко, в самом небе, и оба махали платками, посылая друг другу улыбки. Да, работая здесь, наверху, Купо и не подозревал, что сам будет лежать под этой крышей.
Теперь он уже не скачет по карнизам, как веселый, влюбчивый воробей, — теперь он свил себе гнездо в больнице.
Привезли его, положили, здесь он и умрет.
Боже, какими далекими казались дни любви!
Через день Жервеза зашла проведать мужа, но увидела пустую кровать.
Сиделка объяснила ей, что Купо пришлось перевести в больницу святой Анны, потому что он начал буйствовать.
Да, он совсем рехнулся, бился головой об стену, ревел, не давал больным спать.
Должно быть, все это от водки. Накопившаяся в его теле водка воспользовалась воспалением легких, скрутила ослабленный организм и взбудоражила все нервы.
Прачка вернулась домой в полном смятении.
Теперь ее муж сошел с ума.
То-то будет веселая жизнь, если его выпустят!
Нана кричала, что его нужно оставить в больнице, а то он еще, пожалуй, укокошит их обеих.
Только в воскресенье Жервеза собралась в больницу святой Анны.
Это было целое путешествие.
К счастью, неподалеку от больницы проезжал омнибус, ходивший от бульвара Рошешуар до Гласьера.
Жервеза сошла на улице Сантц и. чтобы не являться с пустыми руками, купила два апельсина.
Опять огромное больничное здание, серые корпуса, бесконечные коридоры; опять этот застоявшийся запах прокисших лекарств, отнюдь не возбуждающий бодрости.
Но, когда Жервезу провели в палату больного, она, к своему изумлению, застала Купо в самом веселом расположении духа.
Он как раз сидел на троне — очень чистом деревянном ящике, не издававшем ни малейшего запаха. Оба они засмеялись: было смешно, что она застает его за отправлением потребностей.
Ну, что ж тут особенного, ведь он больной, — что с него взять?
Купо восседал, как римский папа, и зубоскалил, как в прежние времена.
О, стул у него отличный, а следовательно, и все теперь пойдет хорошо.
— А воспаление легких? — спросила Жервеза.
— Спровадили, — ответил Купо.
— Просто как рукой сняло.
Немного еще кашляю, но это уж остаточки. Живо прочистят.
Слезая со своего трона и взбираясь на кровать, Купо снова пошутил:
— Ну и здоровый же у тебя нос! Не боится понюшки табаку!
И оба так и покатились.
Они действительно радовались от души и этими грубыми шуточками выражали свою радость.
Надо испытать самому это, чтобы знать, как радует выздоровление близкого человека.
Когда Купо улегся в постель, Жервеза отдала ему апельсины, и он совсем расчувствовался.
Купо снова стал добрым, с тех пор как пил лекарства, а не пропивал свое сердце за кабацкими стойками.
В конце концов Жервеза даже решилась заговорить о его буйном помешательстве, и к ее изумлению он отвечал разумно, как в добрые старые времена.
— Н-да! — сказал он, подшучивая над самим собой.
— Я здорово плел… Представь себе, я повсюду видел крыс и гонялся за ними на четвереньках, чтоб насыпать им соли на хвост.
А тебя какие-то люди хотели укокошить, ты звала меня на помощь… Словом, мерещилась какая-то чепуха, привидения среди бела дня… Но я все отлично помню, башка у меня пока что работает исправно… Теперь уже все прошло.
Я еще брежу, когда засыпаю, да по ночам у меня кошмары, но ведь кошмары бывают у всех.
Жервеза пробыла у мужа до вечера.
В шесть часов на осмотр пришел студент-интерн и заставил больного вытянуть руки; они почти не тряслись, только чуть вздрагивали кончики пальцев.
Но с наступлением темноты Купо начал обнаруживать признаки беспокойства.
Раза два он приподнимался на кровати, смотрел на пол, вглядывался в темный угол палаты.
Потом вдруг вытянул руку и, словно поймав что-то, изо всех сил хлопнул рукой.
— Что такое? — испуганно спросила Жервеза.
— Крысы, крысы, — пробормотал Купо.
Он помолчал и, казалось, задремал, но вдруг начал биться и выкрикивать прерывающимся голосом:
— Ах, черт! Они вгрызаются мне в шкуру!..
О, гнусные твари!..