— Нана, не угодно ли тебе сесть на место?
Ведь я запретила стоять у окна!
Нана снова принялась свертывать стебельки для фиалок, а вся мастерская занялась мужчиной.
Это был хорошо одетый человек лет пятидесяти, в пальто; у него было бледное лицо, очень серьезный и почтенный вид; седеющая, аккуратно подстриженная борода закрывала шею, как воротничок.
Он уже целый час стоял на противоположном тротуаре, у магазина лекарственных трав, и все поглядывал на опушенные жалюзи мастерской.
Цветочницы тихонько посмеивались, уличный шум заглушал их голоса, и они с самым прилежным видом склонились над работой, все время посматривая в окно, не теряя господина из виду.
— Да у него лорнет! — заметила Леони.
— Ого, шикарный мужчина!
Уж, — конечно, он поджидает Огюстину.
Но Огюстина, неуклюжая, безобразная блондинка, сердито заявила, что не любит стариков. А г-жа Лера, покачивая головой, прошептала со своей двусмысленной, постоянно на что-то намекающей улыбкой:
— И напрасно, милочка. Старики очень нежны.
В эту минуту маленькая, толстенькая соседка шепнула Леони что-то на ухо. Откинувшись на спинку стула, Леони безудержно расхохоталась. Она корчилась от смеха и, посматривая на старика, заливалась еще сильнее.
— Верно, ой, верно, — еле могла выговорить она.
— Ах, уж эта Софи, — что за язычок!
— Что она сказала?
Что она сказала? — наперебой спрашивали мастерицы, сгорая от любопытства.
Леони вытирала слезы и не отвечала.
Немного успокоившись, она принялась за гофрировку, заявив:
— Этого повторить нельзя.
Ее упрашивали, но она качала головой и фыркала от смеха.
И вот ее соседка слева, Огюстина, упросила ее сказать на ухо, в чем дело. Леони, наконец, согласилась и прошептала ей что-то в самое ухо.
И Огюстина, в свою очередь, откинулась на стуле, покатываясь со смеху.
Потом она передала фразу соседке; среди подавленных восклицаний и смеха острота обежала весь стол, из уст в уста.
Когда всем стала известна шуточка Софи, мастерицы переглянулись и снова расхохотались. Однако все покраснели и были немного смущены.
Одна только г-жа Лера не знала, в чем дело. Она была очень раздосадована.
— Это очень невежливо, сударыня, — сказала она.
— В обществе не говорят на ухо… Уж, конечно, какая-нибудь непристойность!
Ах, как это мило!
Она не решалась попросить, чтобы ей повторили сальность, сказанную Софи, хотя ей безумно хотелось этого.
Но, потупив глаза и напустив на себя важность, она наслаждалась болтовней работниц.
Нельзя было слова вымолвить, самого невинного слова, даже если оно относилось только к работе, чтобы его не истолковали неприличным образом: извращали смысл каждой фразы, приписывая ей грязное значение; невероятными двусмыслицами звучали для них такие простые выражения, как: «У меня треснули щипчики», — или: «Кто это залез в мой горшочек?» И все это немедленно связывалось с господином, торчавшим на той стороне улицы; он неизбежно фигурировал во всех намеках. Ах, как, должно быть, у него горели уши! Цветочницам так хотелось прослыть насмешницами, что в конце концов они начали нести совершенную чепуху. Но забава им понравилась, и они разошлись, глаза у них горели, и тон все время повышался.
Г-жа Лера сердиться не могла: ни одного грубого слова произнесено не было. И все покатились от хохота, когда она сказала:
— Лиза, у меня погас огонек.
Передайте мне, милочка, ваш.
— Ах, у госпожи Лера огонек погас! — кричала вся мастерская.
Старшая мастерица попыталась пуститься в объяснения: — Доживите, барышня, до моих лет… Но ее не слушали. Все говорили, что нужно позвать того господина: пусть он зажжет потухший огонек г-жи Лера. Надо было поглядеть, как смаковала Нана эти шутки! От нее не ускользало ни одно двусмысленное словечко. Она и сама отпускала крепкие остроты, подчеркивая их кивком, взглядом, расцветая и сгорая от удовольствия. В этой порочной атмосфере Нана чувствовала себя, как рыба в воде. И чуть не падая со стула от хохота, она быстро и ловко крутила стебельки. О, работала она с большим шиком! Она скручивала стебелек быстрее, чем опытный курильщик папироску. Быстрым жестом она хватала узенькую полоску зеленой бумаги — и вот полоска начинала вертеться и накручиваться на проволочку; затем капельку клею на верхний конец — и готово. Получался пучок свежей и изящной зелени, прелестных стебельков, — украшение к дамскому наряду. Этот шик был у нее в самих пальцах — тонких, гибких и ласковых, как бы бескостных пальцах продажной женщины. Она умела только свертывать стебельки, — дальше она в мастерстве не пошла. Но зато эту деталь она выполняла так хорошо, что никто в мастерской, кроме нее, стебельками не занимался.
Между тем господин, привлекавший всеобщее внимание, ушел.
Мастерская постепенно успокаивалась, девушки усердно работали в духоте.
Все встрепенулись, когда на часах пробило двенадцать, — время завтрака.
Нана немедленно бросилась к окну и крикнула, что она пойдет за покупками; кто хочет, может поручить ей купить, что надо.
Леони заказала креветок на два су, Огюстина — тюрик жареной картошки, Лиза — пучок редиски, Софи — сосиски.
Когда Нана спускалась по лестнице, ее догнала длинноногая г-жа Лера, которой казалось подозрительным, что сегодня девчонка все время льнет к окну.
— Погоди, — сказала она, — я пойду с тобой, мне кое-что нужно.
Выйдя на аллею, она сразу заметила, что старый господин по-прежнему стоит, словно на часах, и переглядывается с Нана.
Девочка вспыхнула. Тетка резко схватила ее за руку и потащила с тротуара на мостовую. Господин шел за ними по пятам.
Ах, значит, этот волокита бегает за Нана!
Отлично!
Как это мило: на шестнадцатом году уже ловить мужчин!
И г-жа Лера немедленно приступила к допросу.
Нана оправдывалась. Ах, боже мой, ничего она не знает, он преследует ее всего пять дней; она не может носа высунуть на улицу, чтобы сейчас же не напороться на него!..