Нет, — эта проклятая жизнь не могла вечно так продолжаться, Нана не хотела гибнуть в этой дыре!
С отцом она уже давно не считалась. Когда отец пьянствует, как свинья, то это уже не отец, а просто грязная скотина, от которой надо поскорее избавиться.
А теперь дочь постепенно утрачивала любовь и к матери.
Жервеза тоже стала пить.
Она с удовольствием являлась к дяде Коломбу за мужем, а в сущности за тем, чтобы выпить. Пила она очень ловко, без всякого ломанья, совсем не притворяясь, будто водка внушает ей отвращение, как она это делала вначале. Теперь она опрокидывала стаканчики одним духом, засиживалась в кабаке часами и, выходя оттуда, еле держалась на ногах.
Проходя мимо «Западни», и видя там свою мать, сидящую за столиком среди пьяных и орущих мужчин, Нана ощущала настоящее бешенство: молодежь не понимает, как можно любить водку, она тянется совсем к другим лакомствам.
Нечего сказать, приятными картинами любовалась она по вечерам: отец пьян, мать пьяна, сиди тут с ними в богом проклятой, насквозь проспиртованной дыре, да еще без хлеба.
Святая, и то не выдержит.
Если в один прекрасный день она улизнет из дому, то родителям придется только признать свою вину, сознаться в том, что они сами вытолкали ее на улицу.
Как-то в субботу, вернувшись домой, Нана застала родителей в совсем скотском виде.
Пьяный отец храпел, развалившись поперек кровати.
Жерзеза, покачиваясь на стуле, мотала головой, устремив куда-то в пустоту взгляд мутных, тревожных глаз.
Она даже забыла разогреть обед, — остатки рагу.
Оплывшая свеча тускло освещала мерзкое убожество каморки.
— Пришла, паскуда? — пробормотала Жервеза.
— Хорошо же, сейчас отец тебе покажет!
Нана не отвечала. Побледнев, она пристально разглядывала остывшую печь, пустой стол, всю эту мрачную комнату; в ней было что-то безнадежное, ужасное, — присутствие пьяной четы, дошедшей до полного одичания, лишь усиливало это впечатление.
Не снимая шляпы, девушка обошла комнату, потом, стиснув зубы, открыла дверь и вышла.
— Опять уходишь? — пробормотала мать, она не в силах была повернуть голову.
— Да, забыла кое-что.
Сейчас приду… До свиданья.
И не вернулась.
Наутро протрезвившиеся супруги дрались и обвиняли друг друга в бегстве Нана.
Ну, теперь девчонка убежала далеко, если только она вообще еще бегает.
В утешение родителям можно было сказать только то, что говорят детям об улетевшей птичке: поймать ее нетрудно, надо только насыпать ей соли на хвост.
Для Жервезы это было последним и убийственным ударом; несмотря на все свое отупение, она ясно чувствовала, что после падения дочери ее еще глубже засосет трясина. Теперь она совсем одинока, у нее не осталось ребенка, с которым нужно было считаться, теперь ничто не мешало ей катиться вниз. Да, «эта гадина Нана» унесла со своими грязными юбками последние остатки ее порядочности.
Жервеза пила запоем три дня.
Она была в бешенстве и, сжимая кулаки, осыпала гулящую дочь отвратительной бранью. Купо сначала обегал внешние бульвары, заглядывая под шляпки всем встречным девкам, а потом совсем успокоился и снова принялся за свою трубку. Лишь изредка он вдруг вскакивал из-за стола и, потрясая ножом, кричал, что его обесчестили, но затем снова усаживался и принимался доедать суп.
Случай в семействе Купо никого особенно не изумил: девчонки постоянно исчезали из этого дома, словно чижи из открытой клетки.
Но Лорилле торжествовали.
О, они всегда говорили, что эта штучка выкинет фокус.
Этого надо было ждать: все цветочницы кончают плохо.
Боши и Пуассоны тоже посмеивались, напуская на себя необыкновенную добродетель.
Защищал Нана один только Лантье, да и то не без лукавства.
— Боже мой, — говорил он со своим всегдашним пуританским видом, — разумеется, девушка, убегая из дома, попирает все законы, божеские и человеческие. Но, черт побери, эта крошка, право же, слишком хороша, чтобы терпеть нищету в таком возрасте! И его глаза загорались веселым огоньком.
— Как, вы еще не знаете? — воскликнула однажды г-жа Лорилле в дворницкой Бошей, где вся компания угощалась кофе. — Ведь Хромуша сама продала свою дочь!
Провалиться мне на этом месте!.. Да, да, продала, у меня есть доказательства!..
Вы знаете, тот старик, что с утра до вечера вертелся у нас на лестнице, — ведь он же поднимался к ним расплачиваться по счету.
Это прямо в глаза бросается.
А вчера-то! Один человек видел их в Амбипо. Да, да, — и барышню, и старого волокиту… честное слово!
Они были вместе, ей-богу!
Допив кофе, начали обсуждать новость.
В конце концов во всем этом не было ничего невероятного. И не такие дела бывали.
Кончилось тем, что даже самые уважаемые обыватели квартала стали повторять, будто Жервеза сама продала свою дочь.
Теперь Жервеза жила, как жилось, и не обращала никакого внимания на то, что о ней говорили.
Ее можно было в глаза назвать на улице воровкой: она даже не обернулась бы.
Вот уже месяц, как она больше не работала в прачечной г-жи Фоконье: хозяйка вынуждена была выгнать ее, чтобы прекратить постоянные недоразумения.
За несколько недель Жервеза переменила восемь прачечных; прослужив два-три дня, она неизменно получала расчет: она портила белье, работала небрежно, грязно и, совсем потеряв голову, утратила прежнее мастерство.
Наконец, чувствуя, что работа валится у нее из рук, она бросила глаженье и стала стирать поденно в прачечной на Рю-Нев. Пришлось возиться с самой грязной, с самой черной работой, перейти на самую низшую ступень ремесла, спуститься до самой грубой и простой его части, — и это окончательно сбило Жервезу с пути, явилось новой фазой ее падения.
Разумеется, от стирки она не хорошела.