У вас остались пятна.
Оба, шапочник и бакалейщица, напускали на себя спесь, словно сидели на троне, пока Жервеза ползала у их ног в грязи.
Должно быть, Виржини наслаждалась этим, потому что ее кошачьи глаза на мгновение зажглись желтыми искрами, и она с томной улыбкой взглянула на Лантье.
Наконец-то она вознаградила себя за давнюю порку в прачечной, все время не дававшую ей покоя!
Когда Жервеза на минуту переставала тереть пол, из соседней комнаты доносился слабый звук лобзика.
В открытую дверь был виден профиль Пуассона, вырисовывавшийся в тусклом дневном свете.
В этот день полицейский не дежурил и пользовался досугом, чтобы предаться своей любимой страсти — выпиливанию коробочек.
Он сидел за столом и с необыкновенным усердием выпиливал узоры на ящике красного дерева из-под сигар.
— Послушайте, Баденгэ! — закричал Лантье, который снова начал дружески именовать полицейского этим прозвищем.
— Отдайте мне вашу коробочку, я подарю ее одной барышне.
Виржини ущипнула его, но он, не переставая улыбаться, галантно воздал ей добром за зло — погладил ее колено и самым естественным образом убрал руку, как только Пуассон поднял голову и повернулся, показывая свою бороденку клинышком и рыжие усы, торчавшие на землистом лице.
— Да я как раз для вас и работаю, Огюст, — сказал полицейский. — Подарок на память.
— А! Ну, в таком случае я, конечно, сохраню вашу коробочку для себя, — со смехом отвечал Лантье.
— Знаете, я повешу ее на шею на ленточке.
— И вдруг, словно эти слова напомнили ему что-то другое, он неожиданно воскликнул: — Да, кстати!
Ведь вчера вечером я встретил Нана.
Эта новость настолько поразила Жервезу, что она села в лужу грязной воды, затоплявшей лавку, да так и осталась сидеть, вся в поту, задыхаясь, со щеткой в руках.
— Ох! — только и произнесла она.
— Да, да, я шел по улице Мартир. Вдруг вижу: какая-то девчонка скачет под руку со стариком. Я сразу подумал: кажется, мне знакома эта штучка!
Ну, прибавил шагу — и носом к носу столкнулся с нашей милой Нана… Что ж, жалеть ее не приходится, она очень счастлива. Прелестное шерстяное платьице, на шее золотой крестик, и вид превеселый!
— Ох! — повторила Жервеза еще глуше.
Лантье покончил с лепешками и полез в другую вазу, за ячменным сахаром.
— Ловкая девчонка! — продолжал он.
— Представьте себе, она сделала мне знак, чтобы я шел за ней, — да еще с каким шиком!
Потом она спровадила своего старичка куда-то в кафе. Да, замечательный старичок! Совсем уж выдохся!.. Я остался у двери, и она вышла ко мне.
Настоящая змейка! Хорошенькая, важничает и лижется, как щеночек.
Да, да, она поцеловала меня, расспрашивала обо всех… Словом, я очень рад, что встретился с ней.
— Ох! — произнесла Жервеза в третий раз.
Она совсем сникла и все ждала.
Неужели дочь ни слова не спросила о ней?
В наступившей тишине снова слышался только скрежет лобзика.
Лантье совсем развеселился и, причмокивая губами, энергично сосал ячменный сахар.
— Ну, если бы мне пришлось ее увидеть, я сейчас же перешла бы на другую сторону, — сказала Виржини, еще раз крепко ущипнув шапочника.
— Да, если бы со мной поздоровалась на улице такая девка, мне бы вся кровь бросилась в лицо… Не во гнев вам будь сказано, госпожа Купо, ваша дочь ужасная дрянь.
Пуассон каждый день подбирает на улице и не таких, а почище.
Жервеза ничего не говорила и не шевелилась; глаза ее были устремлены в пустоту. Потом она медленно покачала головой, словно отвечая себе на какие-то невысказанные мысли. А Лантье мечтательно прошептал:
— Ну, такой дряни всякий бы с радостью отведал.
Нежна, как цыпленочек!..
Но Виржини взглянула на него так свирепо, что он счел необходимым тотчас же замолчать и умилостивить ее какой-нибудь любезностью.
Он оглянулся на полицейского, удостоверился, что тот уткнулся носом в свою коробочку, и, воспользовавшись этим, переправил в рот Виржини кусок ячменного сахара.
Виржини благосклонно усмехнулась и обратила свой гнев на Жервезу.
— Поторапливайтесь, пожалуйста!
Торчит, как столб, а работа не движется… Ну, ну, поворачивайтесь, я вовсе не намерена шлепать по этой грязной воде до самого вечера.
— И добавила тихим и злым голосом: — Я не виновата, что ваша дочь пошла по рукам.
Жервеза, должно быть, не слышала, она снова принялась тереть пол щеткой; спину у нее ломило, она почти распласталась по полу и двигалась неуклюже, словно жаба. Судорожно вцепившись руками в щетку, она гнала перед собою черную волну; брызги перепачкали ее до самых волос.
Теперь оставалось только согнать грязную воду за порог, в канавку, и сполоснуть пол.
Между тем Лантье соскучился. Помолчав немного, он снова заговорил:
— Знаете, Баденгэ, — закричал он, — вчера я видел на улице Риволи вашего патрона.
Ну и поистаскался же он!
Дай бог, чтоб его хватило еще на полгода… Да, он живет вовсю!