Вот уже две недели, как я работаю у Фоконье.
Старший сынишка ходит в школу.
Я работаю, я довольна… Что ж? Пусть лучше так и останется.
Она наклонилась, чтобы поднять корзину.
— Я совсем заболталась с вами, меня уже ждут у хозяйки… Господин Купо, вы найдете другую, гораздо красивее меня и без детишек на шее.
Купо посмотрел на круглые часы, вделанные в зеркало, и воскликнул:
— Да погодите же!
Сейчас только тридцать пять минут двенадцатого… У меня еще двадцать пять минут времени… Не бойтесь, я не наделаю глупостей — между нами стол… Неужели я вам так противен, что вы даже не хотите немножко поболтать со мной?
Чтобы не огорчать его, Жервеза снова поставила корзину на пол; они стали беседовать по-приятельски.
Она позавтракала перед тем, как отнести белье, а он, чтобы успеть встретить ее заблаговременно, поторопился съесть суп и говядину.
Жервеза, вежливо поддерживая разговор, поглядывала на улицу через окно, заставленное графинами с фруктовыми наливками.
Улица, сдавленная домами, была необыкновенно оживлена и полна суматохи, так как уже давно наступил обеденный час.
На тротуарах стояла толкотня, спешащие люди размахивали руками, протискивались, обгоняли друг друга.
Запоздалые рабочие, с угрюмыми от голода лицами, огромными шагами меряли мостовую и заходили в булочную напротив.
Они выходили оттуда с хлебом под мышкой и шли прямо в ресторан «Двуголовый Теленок», — рядом, через три двери. Там они съедали «дежурное блюдо» за шесть су.
Около булочной находилась овощная лавка; в ней продавался жареный картофель и съедобные ракушки с петрушкой.
Из лавки бесконечной вереницей выходили работницы в длинных фартуках; они выносили картошку в бумажных фунтиках или ракушки в чашках; худенькие хорошенькие простоволосые девушки покупали пучки редиски.
Когда Жервеза наклонялась, ей видно было колбасную, битком набитую народом. Оттуда выходили дети, неся в засаленной бумаге кто котлеты, кто сосиски, а кто жареную колбасу.
Между тем на мостовой, где из-за постоянной толчеи не просыхала грязь даже и в хорошую погоду, уже появлялись рабочие, успевшие пообедать в харчевнях. Спокойные, отяжелевшие от еды, они медленно брели посреди этой сутолоки, вытирая руки о штаны и похлопывая себя по ляжкам.
Небольшая группа собралась у дверей «Западни».
— Послушай, Шкварка-Биби, — сказал чей-то хриплый голос. — Ты платишь за выпивку?
В кабачок вошли пятеро рабочих. Они остановились у стойки.
— А, старый плутяга, папаша Коломб! — сказал тот же голос.
— Налей-ка нам нашей старинной, да чтоб не наперстки были, а настоящие стаканы.
Дядя Коломб невозмутимо наполнил стаканы. Вошли еще трое рабочих.
Мало-помалу кучка рабочих начала скопляться на углу. Потоптавшись немного на тротуаре, они неизменно кончали тем, что, подталкивая друг друга, входили в украшенные пыльными олеандрами двери кабачка.
— Вот глупый.
Вечно у вас всякие пакости на уме, — говорила Жервеза.
— Конечно, я его любила… Но после того, как он так гнусно бросил меня…
Они говорили о Лантье.
Жервеза больше не видала его. Он, по-видимому, живет с Аделью, сестрой Виржини, в Гласьере, у того приятеля, что хочет открыть шапочную мастерскую.
Впрочем она вовсе не собирается гоняться за ним.
Конечно, сначала было очень горько, она даже хотела утопиться, но теперь образумилась, — в конце концов все вышло к лучшему.
С этим Лантье ей, пожалуй, так и не удалось бы вырастить детей, — он ужасно транжирил деньги.
Если Лантье вздумает зайти поцеловать Этьена и Клода, она не вышвырнет его за дверь; но что до нее, то она скорее даст изрубить себя на куски, чем позволит ему коснуться себя хотя бы пальцем.
Жервеза говорила это со спокойной решимостью; видно было, что она твердо определила правила своей дальнейшей жизни.
Но Купо, который не желал расстаться с мыслью когда-нибудь овладеть ею, шутил, отпускал непристойности, задавал ей весьма откровенные вопросы насчет Лантье, но все это выходило у него так весело, и он так добродушно сверкал белыми зубами, что Жервеза и не думала обижаться.
— Нет, вы его, наверно, били, — сказал, наконец, Купо.
— О, вы вовсе не добрая!
Вы всех колотите.
Жервеза расхохоталась.
Да, правда, она отлупила верзилу Виржини.
В тот день она была в такой ярости, что могла бы и задушить кой-кого.
Она так и покатилась со смеху, когда Купо рассказал ей, что Виржиии в себя не могла прийти оттого, что ее при всех заголили, — она даже перебралась в другой квартал.
А поглядеть на Жервезу, — какое младенчески кроткое личико. Жервеза вытягивала полные руки и твердила, что неспособна даже муху обидеть. Она слишком хорошо знает, что такое побои: ей самой пришлось немало их вынести в жизни.
Тут Жервеза стала рассказывать о своем детстве, о Плассане.
Никогда не была она гулякой, хоть мужчины и гонялись за ней.
Когда она сошлась с Лантье, ей было всего четырнадцать лет.
Ее это забавляло, потому что Лантье изображал мужа, а она разыгрывала из себя хозяйку.
Жервеза уверяла, что главный ее недостаток — чрезмерная чувствительность.