Он говорил об императоре.
Полицейский, не поднимая глаз, сухо ответил ему:
— Если б вы были правительством, вы тоже не были бы таким жирным.
— О мой милый, — ответил шапочник, неожиданно напуская на себя необычайную серьезность, — если бы я был правительством, то, могу поручиться, дела шли бы несколько получше… Возьмите хоть нашу внешнюю политику: в самом деле, ведь просто холодный пот прошибает!
Нет, приведись мне только найти какого-нибудь журналиста да внушить ему свои мысли…
Он воодушевился. Ячменный сахар кончился, и Лантье открыл коробку с «девичьей кожей», которую и принялся сосать, не переставая жестикулировать.
—Все это очень просто… Прежде всего я восстановил бы Польшу и создал крупное скандинавское государство, которое держало бы в страхе северного гиганта… Затем я объединил бы все мелкие германские государства в одну республику… Что до Англии, то ее бояться не приходится; пусть бы только пошевелилась — я тотчас послал бы в Индию стотысячное войско… Прибавьте к этому, что султана я немедленно прогнал бы палкой в Мекку, а папу в Иерусалим… Ну?
У меня бы Европа живо очистилась!
Вот и все. Глядите сюда, Баденгэ…
Он сделал короткую паузу и взял в горсть пять-шесть кусочков «девичьей кожи».
— Ну вот, все это отняло бы не больше времени, чем вот эти штучки.
И он быстро побросал все куски себе в рот.
— У императора несколько иной план… — сказал полицейский, подумав минуты две.
— Да бросьте вы! — яростно закричал шапочник.
— Знаем мы его план!
Европа на нас плевать хочет… Каждый день тюильрийские холуи подбирают вашего патрона под столом между двумя великосветскими шлюхами!
Тут Пуассон встал.
Он подошел поближе и, приложив руку к сердцу, сказал:
— Вы оскорбляете меня, Огюст.
Спорьте, но не касайтесь личностей.
Тогда в дело вмешалась Виржини. Она попросила мужчин оставить ее в покое.
Убирайтесь вы со своей Европой — знаете куда?
Живут душа в душу и постоянно грызутся из-за политики!..
Мужчины немного поворчали, а потом полицейский в знак того, что он больше не сердится, принес готовую крышку от новой коробочки. На ней была выложена разноцветным деревом надпись:
«Огюсту на добрую память».
Лантье был очень польщен. Он откинулся на стуле и так развалился, что, казалось, прильнул к Виржини.
А муж глядел на это, и ни его мутные глаза, ни потрепанное лицо ничего не выражали; но время от времени кончики рыжих усов шевелились так странно, что другому, не такому самоуверенному человеку, как Лантье, это должно было бы внушить некоторые опасения.
Пройдоха Лантье отличался спокойной наглостью, которая так нравится дамам.
Не успел Пуассон отвернуться, как он уже поцеловал его жену в левый глаз.
Обычно он отличался осторожностью и хитростью, но после споров о политике шел на любой риск: он хотел одержать верх над противником в глазах женщины.
Украдкой за спиной полицейского жадно целуя Виржини, Лантье мстил ему за императорский режим, сделавший Францию пятой спицей в колеснице.
Но на этот раз он позабыл о присутствии Жервезы.
Она уже ополоснула и вытерла пол и теперь стояла перед прилавком в ожидании своих тридцати су.
К поцелую она отнеслась спокойно, как к чему-то вполне естественному, не имевшему к ней никакого отношения.
Виржини, казалось, была раздосадована.
Она швырнула на прилавок тридцать су.
Жервеза, мокрая и жалкая, как собака, вытащенная из сточной канавы, не трогалась с места и будто все еще ждала чего-то.
— Так она вам ничего не сказала? — спросила она, наконец, у Лантье.
— Кто? — громко переспросил он.
— Ах, да, Нана!..
Нет, нет, больше ничего.
Какой ротик у этой штучки!
Настоящий горшочек земляники!
И Жервеза ушла со своими тридцатью су в руках.
Ее. стоптанные башмаки чавкали, как два насоса, и разыгрывали целую арию, оставляя на тротуаре широкие грязные следы.
Местные пьяницы говорили, что Жервеза пьет с горя, что ей хочется забыть о падении дочери.
Да и сама она, когда брала со стойки стакан чего-нибудь крепкого, неизменно принимала трагический вид и, выпив, заявляла, что хочет издохнуть от этой отравы.
Напившись допьяна, она повторяла, что пьет с горя.
Но порядочные люди пожимали плечами: кто же не знает, чего стоит в «Западне» это бутылочное горе.
Конечно, вначале бегство Нана очень мучило Жервезу.