Купо и Жервеза медленно пробирались среди толпы, глазевшей на танцующих. Зрители стояли вокруг в три ряда, и когда танцор растягивался на паркете, или когда дама делала слишком рискованное па, глаза у всех загорались.
Супруги были невысоки и, даже поднявшись на цыпочки, могли разглядеть только прыгающие шляпы и шиньоны.
Надтреснутые медные голоса оркестра яростно выводили кадриль, и весь зал дрожал от звуковой бури; танцующие, притоптывая ногами, поднимали тучи пыли, в которой тускнело пламя газовых рожков.
Жара стояла невыносимая.
— Гляди,гляди! — вдруг закричала Жервеза.
— Что такое?
— Вон, бархатная шляпка!
Оба поднялись на цыпочки.
Почти рядом, слева от них, виднелась черная бархатная шляпка с двумя поломанными трясущимися перьями, — настоящий султан с похоронных дрог. Но Жервеза и Купо сумели разглядеть только эту шляпку, выплясывавшую дьявольский канкан. Она подскакивала, вертелась, погружалась в толпу и снова появлялась.
Они теряли ее в бешеной сумятице голов и снова находили, когда она подскакивала выше других, и было в ней столько веселого задора, что все хохотали при виде одной только этой пляшущей шляпки.
— Ну так что же? — спросил Купо.
— Не узнаешь волос? — задыхаясь, прошептала Жервеза.
— Голову дам на отсечение, это она!
Кровельщик прорвался сквозь толпу.
Черт подери! Да, это была Нана!
Да еще в каком туалете!..
На ней была старая, залоснившаяся на кабацких столах шелковая юбка, рваные воланы которой разлетались во все стороны. Петли корсажа были разорваны, на плечах ни следа шали.
И подумать только, что у этой дряни был такой внимательный богатый покровитель и что она бросила его и убежала к какому-то сутенеру, который, наверно, бьет ее!
Однако она была все так же свежа, соблазнительна и курчава, как пудель; все так же алел ее рот под огромной, безобразной шляпой.
— Постой, попляшешь ты у меня! — заговорил Купо.
Нана, разумеется, ничего не подозревала.
Надо было видеть, как она извивалась в пляске!
Она изгибалась то вправо, то влево, приседала, вскидывала ноги так, что, казалось, вот-вот сломается.
Вокруг нее теснились зрители, ей аплодировали, а она, увлеченная пляской, подбирала юбки до самых колен и, вертясь волчком в бешеном ритме канкана, чуть ли не распластывалась на полу, а потом снова мелко семенила, слегка покачивая бедрами и шеей с каким-то особенным вызывающим изяществом. Так и хотелось схватить ее и осыпать поцелуями.
А между тем Купо ворвался в самую середину круга; он расстроил фигуру, его толкали со всех сторон.
— Говорят вам, это моя дочь! — кричал он. — Пустите!
В этот миг Нана, наклонившись к Купо спиной и подметая пол перьями шляпы, для большего шика покачивала бедрами.
Купо крепко ударил ее ногой куда следует.
Она выпрямилась и, узнав отца и мать, страшно побледнела.
Вот не повезло!..
— Вон! Вон! — кричали танцующие.
Но Купо никого знать не хотел: в кавалере своей дочери он узнал своего обидчика, тщедушного молодого человека в пальто.
— Да, это мы! — орал он.
— А, ты нас не ждала?..
Значит, ты здесь подвизаешься? Да еще крутишься с этим молокососом, который только что оскорбил меня!..
Жервеза, стиснув зубы, отстранила мужа.
— Замолчи! — сказала она.
— Долгих объяснений не требуется.
Она подошла к Нана и закатила ей две затрещины.
Первая сбила на сторону шляпку с перьями, а вторая оставила на белоснежной щеке большое красное пятно.
Нана остолбенела; она не сопротивлялась, не плакала.
Оркестр продолжал греметь, толпа гудела и яростно выкрикивала:
— Вон!
Вон!
— Ну, марш! — заявила Жервеза.
— Ступай вперед и не пробуй улизнуть, а то будешь ночевать в участке.
Тщедушный молодой человек благоразумно скрылся.
И Нана пошла вперед, выпрямившись во весь рост, подавленная неудачей.
Когда она чуть замедляла шаг, недовольно хмурясь, ее сейчас же подгоняли тумаком.
Так они и вышли втроем под улюлюканье и насмешки толпы, переполнявшей зал, в тот миг, когда оркестр выводил последние мотивы канкана с таким грохотом, что казалось — швыряют ядра.