Сплошь и рядом, идя с кем-нибудь под руку, Нана встречалась с отцом и хохотала ему в лицо, но он не узнавал ее.
Словом, теперь с ним можно было не считаться; не окажись под руками стула, Нана могла бы просто усесться на него.
При первых заморозках Нана снова убежала из дому, сказав, что идет в лавку за печеными грушами.
Она видела, что наступает зима, и не желала щелкать зубами перед холодной печью.
Родители обругали ее мерзавкой только потому, что им хотелось груш.
Разумеется, она вернется: в прошлую зиму она тоже пошла купить на два су табаку, а вернулась через три недели.
Но шел месяц за месяцем, Нана не являлась.
Очевидно, теперь она пошла в гору.
Наступил июнь, но она не вернулась и с солнцем.
На этот раз все было кончено, и кончено всерьез: видно, она нашла себе хлеб в другом месте.
В один прекрасный день, когда пришлось особенно туго, родители продали ее железную кровать за шесть франков и пропили их в Сент-Уэне.
Кровать, видите ли, только загромождала помещение.
Однажды утром, в июле, Виржини, встретив Жервезу на улице, подозвала ее и попросила перемыть грязную посуду: у Лантье обедало двое товарищей. Шапочник все еще доедал лавку.
И когда Жервеза отмывала грязные тарелки, на которых осталось немного жира после его пирушки, он вдруг сказал:
— Да, знаете, соседка, ведь я недавно видел Нана!
Виржини, — она сидела за прилавком и озабоченно оглядывала пустеющие вазы и шкафы, — злобно подняла голову.
Она сдерживалась, боясь сказать слишком много, потому что в конце концов все это начинало становиться подозрительным.
Лантье что-то слишком часто видел Нана.
О, за него нельзя поручиться! Этот человек на все способен, когда вокруг него вертится какая-нибудь юбка… Тут в лавку вошла г-жа Лера; в то время она была очень близка с Виржини и выслушивала все ее секреты. Скорчив свою обычную двусмысленную мину, она спросила:
— В каком она была виде?
— О, в самом лучшем виде, — отвечал польщенный шапочник, смеясь и подкручивая усы.
— Она ехала в коляске, а я шлепал по грязи… Право, честное слово!
Да, можно позавидовать тем юнцам, что увиваются за ней!
У него загорелись глаза, и он повернулся к Жервезе, которая стояла в глубине лавки и вытирала вымытое блюдо.
— Да, она ехала в коляске. А какой шикарный туалет!..
Она была так похожа на даму из высшего общества, что я даже не узнал ее. Рожица свеженькая, как цветочек, зубки так и блестят… Она помахала мне перчаткой… Я думаю, она подцепила какого-нибудь виконта.
О, ей повезло!
Теперь она может плевать на всех нас, у нее, шельмы, и своего счастья сколько угодно!..
Любовь маленького котеночка!
Нет, вы не знаете, как мил такой котеночек.
Жервеза все еще вытирала блюдо, хотя оно уже так и сверкало чистотой.
Виржини была погружена в задумчивость: ее беспокоили два счета, по которым нечем было завтра платить. А Лантье, толстый, жирный, сочащийся съеденным сахаром, на всю лавку восторгался «хорошенькой девчонкой».
Он уже проел эту лавочку на добрых три четверти, и в воздухе пахло разорением и банкротством.
Да, чтобы доконать торговлю Пуассонов, ему стоило съесть всего несколько лепешек, сгрызть немного ячменного сахара.
Вдруг он увидел на противоположном тротуаре полицейского. В этот день Пуассон дежурил. Застегнутый на все пуговицы, он шел мерным шагом, и сабля болталась у него на боку.
Это еще больше развеселило Лантье.
Он подмигнул Виржини, показывая ей на мужа.
— Погляди-ка, — шепнул он, — до чего Баденгэ сегодня хорош… Только слишком он обтягивает брюки.
Вправил бы себе в спину стеклянный глаз, чтобы получше все примечать.
Когда Жервеза вернулась домой, Купо сидел на кровати в полном отупении. Ему было плохо.
Он уставился невидящими глазами в пол.
Она тоже уселась на стул. Тело ее ныло, руки безжизненно повисли вдоль грязной юбки. Так и сидели они с четверть часа молча, друг против друга.
— Знаешь новость, — проговорила она наконец.
— Видели твою дочь… Да, теперь она очень шикарная, ты ей больше ни на что не нужен.
Что ж! Она, наверно, очень счастлива… Да, черт подери, дорого бы я дала, чтобы быть на ее месте!..
Купо все еще глядел в пол.
Потом он поднял свое испитое лицо и засмеялся идиотским смехом:
— Что ж, голубушка, я тебя не держу… Ты еще далеко не дурна, когда помоешься.
Знаешь поговорку, — как ни стар горшок, а крышка на него найдется!..
Куда ни шло, хоть бы этим заработать на масло к хлебу…