На этой неделе у нее с Лорилле не было стычек. Но просьба застряла у нее в горле: она вдруг увидела Боша, который расположился у самой печки и сплетничал с хозяевами. Настоящее животное, ему наплевать на все! Он посмеивался; рот у него был дырочкой, а щеки так надулись, что носа вовсе не было видно. Не человек, а боров, если на него посмотреть сзади.
— Что вам надо? — повторил Лорилле.
— Не видали ли вы Купо? — пробормотала, наконец, Жервеза.
— Я думала, он здесь…
Хозяева и привратник рассмеялись.
Нет, Купо они, конечно, не видели.
Слишком мало они выставляют вина, чтобы Купо бывал у них.
Жервеза сделала над собою усилие и, заикаясь, заговорила снова:
— Он обещал мне вернуться… Да, он должен принести деньги… А мне, знаете, совершенно необходимо купить одну вещь…
Наступило тягостное молчание.
Г-жа Лорилле с силой раздувала очаг. Лорилле уткнулся носом в цепочку, а лицо Боша расплывалось от смеха, словно полная луна; рот у него раскрылся такой широкой и круглой ямой, что так и подмывало сунуть в него кулак.
— Мне бы только десять су… — пробормотала Жервеза.
Молчание продолжалось.
— Вы не могли бы одолжить мне десять су?..
О, я отдам сегодня же вечером!
Г-жа Лорилле повернулась и пристально поглядела на нее.
Вот так пролаза! Ну нет, это не так просто.
Сегодня подавай ей десять су, завтра двадцать, а потом уж и отказать будет нельзя!
Нет, нет, пусть не клянчит. По пятницам не подаем.
— Милая моя, — закричала она, — да вы же знаете, что денег у нас нет!
Вот я сейчас выверну карманы.
Хоть обыскивайте!..
Конечно, мы бы от всей души…
— Мы всегда от всей души, — пробурчал Лорилле, — но раз нельзя, то нельзя.
Жервеза униженно кивала головой, как бы подтверждая их слова.
Но она не уходила, она искоса поглядывала на золото, на связки золотой проволоки, висевшие на стене, на золотую нить, которую хозяйка изо всех сил вытягивала на волоке, на золотые кончики, лежавшие горкой под пальцами хозяина.
И она думала, что одного маленького кусочка этого мерзкого закопченного металла ей хватило бы на сытный обед.
В мастерской было грязно, всюду валялся железный лом, всюду густым слоем лежала угольная пыль, повсюду виднелись плохо затертые масляные пятна, — но в глазах Жервезы все это сверкало богатством, словно лавка менялы.
И она осмелилась еще раз повторить тихим шепотом:
— Я отдам, я непременно отдам… всего десять су… Ведь это не разорит вас!
Сердце ее сжималось, не хотелось признаться, что уже вторые сутки она ничего не ела.
Потом ноги у нее подкосились; боясь, что сейчас разрыдается, она снова забормотала:
— Будьте добры!..
Вы представить себе не можете… О, до чего я дошла! Боже мой, до чего я дошла…
Тут хозяева закусили губы и переглянулись.
Хромуша начала побираться!
Ну, теперь все понятно!
Этого они не любят.
Знали бы, забаррикадировали бы дверь, потому что с нищими всегда надо быть начеку. Знакомы нам такие люди! Втираются в квартиру под каким-нибудь предлогом, а потом уносят с собой ценные вещи. А у Лорилле, слава богу, было что украсть.
Стоило только протянуть руку в любой угол, чтобы унести добра на тридцать — сорок франков.
Они уже не раз замечали, что, когда Жервеза глядит на золото, у нее на лице появляется какое-то странное выражение.
Но на этот раз они за ней присмотрят!
И когда Жервеза шагнула вперед, ступив на деревянную решетку, Лорилле, не отвечая на ее просьбу, грубо крикнул:
— Послушайте! Поосторожнее тут, а то еще унесете на подошвах золотые опилки… Право, можно подумать, что вы нарочно смазали чем-нибудь башмаки, чтобы к ним прилипало.
Жервеза медленно отступила.
Она оперлась на этажерку и, заметив, что г-жа Лорилле разглядывает ее руки, сейчас же разжала пальцы, показала ладони и мягким голосом, не обижаясь, — как может обижаться такая пропащая женщина! — проговорила:
— Я ничего не взяла, можете поглядеть.
И ушла, потому что крепкий запах супа и приятная теплота мастерской бесконечно мучили ее.
Разумеется, Лорилле не стали ее задерживать.
Скатертью дорога, в другой раз не откроем!