Она всех любит и привязывается к людям, которые потом делают ей массу гадостей.
И когда она любит мужчину, она вовсе не о глупостях думает, а мечтает только о том, чтобы прожить вместе счастливую жизнь.
Но Купо, посмеиваясь, напомнил ей о детях, — не из подушки же она их высидела! Жервеза ударила его по пальцам и сказала, что, конечно, она сделана из того же теста, что и все женщины; но только напрасно мужчины думают, будто женщина без этого жить не может. Женщины вечно озабочены хозяйством, они до упаду работают по дому и так устают к вечеру, что, едва улягутся, засыпают, как убитые.
Кроме того, она очень похожа на свою мать. Вот уж была труженица, двадцать лет служила рабочей скотиной папаше Маккару, так и умерла за работой.
Только она, Жервеза, хрупкая, а мать была такая широкоплечая, что, проходя в дверь, косяки выворачивала, — но это ничего не значит, все-таки она вся в мать, особенно своей привязчивостью к людям.
Даже вот эту легкую хромоту она унаследовала от своей несчастной матери. Папаша Маккар зверски истязал жену.
Матушка много раз рассказывала, как отец возвращался ночью вдребезги пьяный и лез к ней, и лапал ее так, что чуть не ломал ей руки и ноги.
Должно быть, в одну из таких ночей она и зачала ее, и потому у нее одна нога короче другой.
— О, это ничего, это совсем незаметно, — любезно сказал Купо.
Жервеза покачала головой. Она хорошо знала, что это очень замерю; к сорока годам она согнется в три погибели.
Потом она ласково, с тихим смехом добавила:
— И что у вас за причуда влюбиться в хромую?!
Тогда Купо, не снимая локтей со стола и приблизив к Жервезе лицо, начал говорить ей любезности, не стесняясь в словах и стараясь обольстить ее.
Но она, не поддаваясь соблазну, отрицательно качала головой, хоть ей и приятно было слушать его вкрадчивый голос.
Она слушала, глядя в сторону, и, казалось, с интересом наблюдала за все прибывавшей толпой.
В опустевших лавочках подметали полы; зеленщица убирала последнюю сковородку с жареной картошкой, а колбасник собирал тарелки, разбросанные по прилавку из харчевен кучками выходили рабочие.
Здоровенные, бородатые парни толкали и шлепали друг друга, озорничали, как мальчишки, грохоча по мостовой тяжелыми подкованными башмаками.
Другие, заложив руки в карманы, глубокомысленно курили и, щурясь, поглядывали на солнце. Тротуары и мостовые кишмя-кишели народом, из открытых дверей выходили толпы и медленным потоком растекались по улице, останавливаясь среди телег, — настоящая лавина блуз, курток, пальто, выгоревших и порыжелых в ярком, ослепительном солнечном свете.
Вдалеке звонили фабричные колокола, но рабочие не спешили. Они раскуривали трубки, переходили от кабачка к кабачку; потом, сгорбившись, волоча ноги, отправлялись, наконец, на работу.
Жервеза с интересом следила за тремя парнями, которые, пройдя несколько шагов, явно норовили повернуть обратно. Один из них был высокий, другие два низенькие. В конце концов все трое повернули назад и проследовали в «Западню» дяди Коломба.
— Ловко! — прошептала Жервеза. — Посмотрите, как им не терпится.
— А! Я знаю этого высокого, — сказал Купо. — Это Сапог, мой товарищ.
«Западня» была полна.
Шла перебранка: сквозь густой и хриплый гул голосов прорывались зычные выкрики.
От ударов кулаком по прилавку то и дело, дребезжа, подскакивали стаканы.
Пьяницы, теснясь кучками, стояли, заложив руки за спину или скрестив их на груди, дожидаясь, пока дойдет до них очередь и дядя Коломб нацедит всем по стаканчику.
Возле бочек собралась компания, которой надо было ждать еще минут пятнадцать.
— Как!
Да это, кажется, наш барон Смородинка! — крикнул Сапог, хлопнув Купо по плечу.
— Шикарный мужчина, — с папироской и в белой сорочке!
Вот оно как! Удивить хотим приятельницу, нежностями ее угощаем!
— Ну тебя, не приставай! — недовольно ответил Купо.
Но Сапог продолжал издеваться:
— Скажите, пожалуйста!
Малютка на высоте величия!
Свинья, как свинья. Только и всего.
И, двусмысленно подмигнув Жервезе, он повернулся к ним спиной.
Жервеза испуганно отодвинулась.
Табачный дым и резкий запах, исходивший от толпы, смешивался со спиртными парами. Жервеза задыхалась и покашливала.
— Какая отвратительная вещь — пьянство! — проговорила она вполголоса.
Она стала рассказывать Купо, что когда-то, в Плассане, она часто пивала с матерью анисовку, но один раз так напилась, что чуть не умерла, и с тех пор ей опротивели все спиртные напитки; она просто глядеть на них не может.
— Смотрите, — сказала Жервеза, показывая на свой стакан.
— Сливу я съела, а настойку оставила. Мне бы дурно сделалось.
Купо тоже не понимал, как это можно дуть водку стаканами.
Ну, перехватить иной раз немножко сливянки — это еще не страшно. Но что до абсента, водки и прочих гадостей, то слуга покорный! Он к ним и не прикасается. Товарищи могут сколько угодно поднимать его на смех, но когда эти пьяницы заворачивают в кабак, он доходит с ними только до порога.
Папаша Купо, который тоже был кровельщиком, окончил тем, что размозжил себе голову о мостовую на улице Кокнар, свалившись в нетрезвом виде с крыши дома номер двадцать пять.
Все в семье это помнят, и с тех пор с этим баловством у них покончено.
Когда он, Купо, проходит по улице Кокнар и видит это место, — ему хоть даром поднеси, он не выпьет; лучше воды из канавы напьется.
В заключение Купо заявил:
— В нашем ремесле нужно крепко держаться на ногах.