Жервеза бросилась на Бижара и стала вырывать у него кнут.
Он остолбенел и неподвижно остановился перед кроватью.
Что она болтает, эта сопливая дрянь?
Да разве кто умирает в таком возрасте, да еще и не хворавши!
Просто притворяется; сахару, наверно, хочется.
Ну нет, он разберется, в чем дело, и если только она врет…
— Правда, ты сам увидишь, — продолжала Лали.
— Пока у меня были силы, я старалась не огорчать вас всех… Будь добр ко мне в этот час. Попрощайся со мной, папа.
Бижар только теребил себя за нос: он боялся попасться на удочку.
Впрочем, у девочки в самом деле лицо стало какое-то странное: удлинилось, сделалось строгим, как у взрослого человека.
Дыхание смерти, проносившееся по комнате, протрезвило пьяного.
Он огляделся, словно пробудившись от долгого сна, и увидел заботливо прибранную комнату, чистеньких, играющих, смеющихся детей.
И он упал на стул, бормоча:
— Мамочка наша… мамочка…
Других слов он не находил. Но для Лали и это звучало лаской, — она ведь не была избалована.
Она стала утешать отца: ей только досадно уходить, не поставив детей на ноги.
Но ведь теперь он сам будет заботиться о них, правда?
Прерывающимся голоском она давала ему наставления, как ходить за детьми, как держать их в чистоте.
А он в полном отупении, вновь во власти винных паров, только вертел головой и глядел на нее во все глаза.
Он был взволнован до глубины души, но не находил слов, а для слез у него была слишком грубая натура.
— Да, вот еще, — снова заговорила Лали после короткого молчания.
— Мы задолжали в булочную четыре франка и семь су, — надо будет заплатить… Госпожа Годрон взяла у нас утюг — ты отбери у нее.
Сегодня я не могла сварить суп, но там есть хлеб, а ты испеки картошку…
До последней минуты бедная девочка оставалась матерью всего семейства.
Да, заменить ее было некому.
Она умирала оттого, что в детском возрасте у нее уже была душа настоящей матери, а между тем она была еще ребенком, и ее узкая, хрупкая грудка не выдержала бремени материнства.
Отец ее терял настоящее сокровище, и сам был во всем виноват.
Этот дикарь убил ударом ноги свою жену, а потом замучил насмерть и дочь.
Теперь оба его добрых ангела сошли в могилу, и самому ему оставалось только издохнуть, как собаке, где-нибудь под забором.
Жервеза еле удерживала рыдания.
Она протягивала руки, чтобы помочь ребенку; у девочки сбилось одеяло, и Жервеза решила перестлать постель.
И тут обнажилось крохотное тельце умирающей.
Боже великий, какой ужас, какая жалость!
Камень заплакал бы от этого зрелища.
Лали была совершенно обнажена. На ее плечах была не рубашка, а лохмотья какой-то старой кофты; да, она лежала нагая, то была кровоточащая и страшная нагота мученицы.
Мышц у нее совсем не было, выступы костей чуть не пробивали кожу.
По бокам до самых ног виднелись тонкие синие полоски: следы отцовского кнута.
На левой руке выше локтя темным обручем выделялось лиловатое пятно, как бы след от тисков, сжимавших эту нежную, тонкую ручку — не толще спички.
На правой ноге зияла плохо затянувшаяся рана, вероятно открывавшаяся каждое утро, когда Лали вставала с постели и наминала хлопотать по хозяйству.
С ног до головы ее тело покрывали синяки.
О, это истязание ребенка, эти подлые тяжелые мужские лапы, сжимающие нежную шейку, это потрясающее зрелище бесконечной слабости, изнемогшей под тяжким крестом! В церквах поклоняются изображениям мучениц, но их нагота не так чиста.
Жервеза снова стала на колени, забыв о том, что хотела перестлать постель; она была потрясена видом этой жалкой крошки, лежавшей пластом на кровати. Ее губы дрожали и искали слов молитвы.
— Госпожа Купо, — шептала девочка, — прошу вас, не надо…
И она тянулась ручонками за одеялом, ей стало стыдно за отца.
А Бижар в полном оцепенении уставился на тело убитого им ребенка и только продолжал медленно мотать головой, как удивленное животное.
Жервеза накрыла Лали одеялом и почувствовала, что не в силах оставаться здесь.
Умирающая совсем ослабела; она больше не говорила, на. ее лице, казалось, остались одни глаза, черные глаза с вдумчивым и безропотным взглядом; она смотрела на своих ребятишек, все еще вырезавших картинки.
Комната наполнялась тьмой; Бижар заснул. Хмель туго выходил из его отупевшей головы.
Нет, нет, слишком уж отвратительна жизнь!
О, какая гадость!