И Купо поглядывал на Сапога с истинным восхищением.
Подумать только, у этого прохвоста было даже золотое колечко на мизинце.
Когда Купо выходил из «Луковки» на улицу, Жервеза тронула его за плечо.
— Послушай, ведь я жду… Я голодна.
Где же твоя получка?
Но он разделался с ней очень просто:
— Голодна, так соси лапу… А другую побереги на завтра.
Разыгрывать трагедию перед людьми он находил смешным.
Он не работал, пусть так. Мир от этого не перевернется.
Уж не думает ли она, что его можно запугать такими сценами?
— Ты, что же, хочешь, чтобы я пошла воровать? — глухо проговорила Жервеза.
Сапог гладил себя по подбородку.
— Нет, воровать запрещается, — сказал он примирительным тоном.
— Но, если женщина умеет извернуться…
Купо даже не дал ему договорить и закричал «браво».
Да, женщина должна уметь изворачиваться. Но его жена всегда была какой-то растяпой. Просто тупица!
Если им и приходится подыхать с голоду на соломе, то никто, кроме нее, в этом не виноват.
И он снова начал восхищаться Сапогом.
Вот щеголь, скотина этакая!
Настоящий рантье! Белье чистое, а ботинки какие!
Что за шик! Тьфу ты, пропасть, как повезло!..
Вот у этого малого хозяйка знает, где раки зимуют.
И мужчины пошли вниз по улице к внешнему бульвару. Жервеза двинулась за ними.
Помолчав, она снова заговорила за спиной у Купо:
— Ты знаешь, что я голодна… Я рассчитывала на тебя… Надо же мне чего-нибудь поесть.
Он не отвечал, и она снова заговорила слабым голосом:
— Где же твоя получка?
— Да нет у меня ничего, черт тебя дери! — в бешенстве заорал Купо, поворачиваясь к ней.
— Отвяжись ты от меня, а то я тебя отошью по-другому.
Он уже поднял кулак.
Жервеза отступила и как будто приняла какое-то решение.
— Ладно, прощай.
Я найду другого.
Кровельщик расхохотался.
Он делал вид, что принимает эти слова в шутку; он сам толкал ее в пропасть и при этом притворялся, что он тут ни при чем.
Счастливая мысль, ей-богу!
Вечером, при фонарях, ею еще можно увлечься.
Если ей удастся подцепить мужчину, он рекомендует ей ресторанчик «Капуцин»: там есть отдельные кабинеты, а уж как кормят!..
Когда Жервеза, бледная и возмущенная, уходила по направлению к внешнему бульвару, он прокричал ей вдогонку:
— Послушай, принеси мне сладкого, я люблю пирожные… А если твой кавалер будет хорошо одет, выпроси у него старое пальто, — мне пригодится!
Пока Жервезу преследовало это гнусное зубоскальство, она шла очень быстро.
Но, оставшись одна среди толпы чужих людей, она замедлила шаг.
Решение было принято твердо.
Приходилось либо воровать, либо делать это, и она предпочитала это: по крайней мере так никому не причинишь зла.
Она всегда рассчитывала только на себя.
Разумеется, это не слишком чисто, но сейчас она не могла разобраться в том, что чисто и что нечисто.
Когда человек умирает с голоду, философствовать не приходится: какой хлеб подвернется под руку, такой и ешь.
Жервеза вышла на шоссе Клиньянкур.
Ночь все еще не наступала.
И она принялась прохаживаться по бульварам, словно дама, нагуливающая перед обедом аппетит.