Сама виновата, зачем пила раньше!
Уж, конечно, Гуже подумал, что она пьяна и развратничает на улице.
А Гуже глядел на Жервезу, и снег оседал звездочками на его красивой золотой бороде.
Когда же она опустила голову и отступила, он удержал ее.
— Идемте, — сказал он.
И пошел вперед.
Жервеза последовала за ним.
Бесшумно скользя вдоль стен, пересекли они притихший квартал.
В октябре бедная г-жа Гуже умерла от острого ревматизма.
Гуже одиноко и мрачно жил все в том же домике на Рю-Нев.
В этот день он возвращался так поздно потому, что засиделся у больного товарища.
Открыв дверь и засветив лампу, он повернулся к Жервезе, которая, не смея войти, ждала на площадке, и сказал шепотом, как будто его еще могла услышать мать:
— Войдите.
Первая комната, комната г-жи Гуже, благоговейно сохранялась в том виде, в каком она была при ее жизни.
У окошка, возле большого кресла, которое как будто поджидало старую кружевницу, лежали на стуле пяльцы.
Постель была застлана, и если бы старушка пришла с кладбища провести вечер с сыном, она могла бы лечь спать.
Комната была чисто прибрана, в ней царила атмосфера доброты и порядочности.
— Войдите, — громче повторил кузнец.
Жервеза вошла робко, словно гулящая девка, втирающаяся в приличный дом.
Гуже был бледен и дрожал: он впервые ввел женщину в комнату покойной матери.
Они прошли эту комнату на цыпочках, словно боялись, что их услышат.
Пропустив Жервезу в свою комнату, Гуже запер дверь.
Здесь он чувствовал себя дома.
Тесная комнатка, знакомая Жервезе, — настоящая комната юноши-школьника, с узкой железной кроватью за белым пологом.
Стены были по-прежнему до самого потолка заклеены вырезанными картинками.
Было так чисто, что Жервеза не смела двигаться, — она забилась в угол, подальше от лампы.
А Гуже не говорил ни слова. Бешеное возбуждение овладело им, ему хотелось схватить ее и раздавить в объятиях.
Но она совсем теряла силы. — Боже мой… боже мой… — шептала она.
Закопченная печь еще топилась, и перед поддувалом дымились остатки рагу: Гуже нарочно поставил сюда еду, чтобы, вернувшись домой, поесть горячего.
Жервеза совсем обессилела от тепла; ей хотелось встать на четвереньки и есть прямо из горшка.
Голод был сильнее ее. Он разрывал ей внутренности, и она со вздохом потупила глаза.
Но Гуже понял.
Он поставил рагу на стол, отрезал хлеба, налил в стакан вина.
— Спасибо!
Спасибо! — шептала она.
— О, как вы добры!..
Спасибо!
Жервеза заикалась, слова не сходили у нее с языка.
Она так дрожала, что вилка выпала у нее из рук.
Голод душил ее, голова у нее затряслась, как у старухи.
Пришлось есть пальцами.
Положив в рот первую картофелину, она разразилась рыданиями.
Крупные слезы катились по ее щекам и капали на хлеб.
Но она ела, она с дикой жадностью поглощала хлеб, смоченный слезами, она задыхалась, подбородок ее судорожно кривился.
Чтобы она не задохнулась окончательно, Гуже заставлял ее пить, и края стакана постукивали о ее зубы.
— Хотите еще хлеба? — спросил он вполголоса.
Она плакала, говорила то да, то нет, она сама не знала.
Господи боже, как это хорошо и горько есть, когда умираешь с голоду!
А он стоял и глядел ей в лицо. Теперь, под ярким светом абажура, он видел ее очень ясно.
Как она постарела и опустилась!