На ее волосах и одежде таял снег, с нее текло.
Трясущаяся голова совсем поседела, ветер растрепал волосы, и седые пряди торчали во все стороны.
Голова ушла в плечи. Жервеза сутулилась, была так толста и нелепа, что хотелось плакать.
И Гуже вспомнил свою любовь, вспомнил, как розовощекая Жервеза возилась с утюгами, вспомнил детскую складочку, украшавшую ее шею.
В те времена он мог любоваться ею целыми часами; ему нужно было только видеть ее — и больше ничего.
А позже она сама приходила в кузницу, — и какое наслаждение испытывали они, когда он ковал железо, а она глядела на пляску его молота.
Сколько раз кусал он по ночам подушку, мечтая видеть ее вот так, как теперь, в своей комнате! О, он так рвался к ней, что если б обнял ее, она бы сломалась! И вот сейчас она была в его власти. Она доедала хлеб, и ее слезы падали в горшок с пищей, — крупные молчаливые слезы, не перестававшие течь все время, пока она ела.
Жервеза поднялась. Она кончила.
С минуту она постояла, смущенно опустив голову, не зная, чего он от нее хочет.
Потом ей показалось, что у него загорелись глаза; она подняла руку и расстегнула верхнюю пуговку на кофте.
Но Гуже встал на колени, взял ее руки в свои и тихо сказал:
— Я люблю вас, Жервеза.
О, клянусь вам, я все еще люблю вас, люблю, несмотря ни на что.
— Не говорите этого, господин Гуже! — закричала она в ужасе от того, что он у ее ног.
— Нет, не говорите, мне слишком больно!
Но он повторял, что может любить только раз в жизни. И ее отчаяние дошло до предела.
— Нет, нет, я не хочу! Мне так стыдно… Ради бога, встаньте!
Не вам стоять на коленях, а мне…
Он встал и, весь дрожа, трепещущим голосом спросил:
— Вы позволите мне поцеловать вас?
Изумленная, взволнованная Жервеза не находила слов. Она кивнула головой.
Боже мой! Он мог сделать с ней все, что хотел.
Но он только протягивал губы.
— Нам этого довольно, Жервеза, — шептал он.
— Такова и вся наша дружба. Ведь так?
Он поцеловал ее в лоб, в седую прядку волос.
С тех пор, как умерла его мать, он никого не целовал.
В его жизни никого не оставалось, кроме доброго друга Жервезы.
И вот, прикоснувшись к ней с таким почтением, он отпрянул и упал на постель, задыхаясь от сдерживаемых рыданий.
Жервеза была не в силах оставаться у него дольше.
Слишком горька, слишком ужасна была их встреча. Ведь они любили друг друга.
И она закричала: — Я люблю вас, господин Гуже, я тоже люблю вас!..
О, я понимаю, это невозможно… Прощайте, прощайте! Я должна уйти. Мы этого не вынесем.
И она бегом бросилась через комнату г-жи Гуже и снова очутилась на улице.
Она пришла в себя только тогда, когда позвонила в дверь на улице Гут-д'Ор. Бош потянул за веревку, и ворота открылись.
Дом был темен и мрачен. Жервеза вошла во двор и погрузилась в горестные мысли. В этот ночной час грязный и зияющий проход под воротами казался разверстой пастью.
Подумать только, что когда-то в одном из углов этой мерзкой казармы были сосредоточены все ее честолюбие, все желания!
Неужели она была так глуха, что не слышала в те времена ужасного голоса безнадежности, доносившегося из-за этих стен?
С того дня, как она попала сюда, она покатилась под гору.
Нет, не надо жить в таких проклятых огромных рабочих домах, где люди громоздятся друг на друге, — это приносит несчастье: здесь все жильцы подвергаются страшной заразе нищеты.
В эту ночь все казалось вымершим.
Слышно было только, как справа храпели Боши, а слева мурлыкали Лантье и Виржини, — мурлыкали, словно кошки, которые не спят, а только греются, закрыв глаза.
Войдя во двор, Жервеза почувствовала себя на настоящем кладбище; усыпанный снегом белый четырехугольник земли был окружен высокими фасадами свинцово-серого цвета, возвышавшимися словно развалины древних строений.
Ни в одном окне не было света, кругом не слышалось ни вздоха; весь дом как будто вымер от холода и голода.
Жервезе пришлось перешагнуть через черный ручей, вытекавший из красильни. Ручей дымился и медленно пробивал себе в снегу грязное русло.
Так были окрашены и мысли Жервезы.
Как давно утекли нежно-голубые и розовые воды юности!
Поднявшись в полном мраке на седьмой этаж, Жервеза не могла удержаться от смеха, от тяжелого смеха, больно отдававшегося в сердце.
Она вспомнила свою давнюю мечту: спокойно работать, всегда иметь хлеб, спать в чистенькой комнатке, хорошо воспитать детей, не знать побоев, умереть в своей постели.
Нет, в самом деле, любопытно, как все это сбылось!