Вечером весь дом на улице Гут-д'Ор говорил о странной болезни дяди Купо.
Боши, которые уже давно глядели на Жервезу свысока, теперь зазвали ее к себе и предложили смородинной наливки; им хотелось узнать все подробности.
Пришла г-жа Лорилле, а за ней и г-жа Пуассон. Начались бесконечные пересуды.
Бош знал одного столяра, который до того опился абсентом, что в припадке белой горячки выскочил нагишом на улицу Сен-Мартен и плясал польку, пока не умер.
Женщины покатывались со смеху: это казалось им очень смешным, хотя, в сущности, и жаль человека.
Потом Жервеза, видя, что присутствующие не совсем ясно представляют себе положение, растолкала их, потребовала, чтобы ей расчистили место, и изобразила пляску Купо. Все глядели на нее, а она прыгала, корчилась, ее лицо подергивали дикие гримасы.
Да, честное слово, именно это и творится с Купо.
Все изумились: вещь невозможная, человек не может выдержать и трех часов такой пляски! Однако Жервеза клялась всем, что у нее было святого, что Купо беснуется в пляске со вчерашнего дня, ровно тридцать шесть часов.
Если кто не верит, пусть пойдет поглядеть. Но г-жа Лорилле заявила, что ей уже приходилось видеть горячечных в больнице святой Анны. Благодарю покорно, она не только сама не пойдет, но и мужа не пустит. Виржини, у которой дела в ее лавочке шли все хуже и хуже, сидела с мрачным видом и бормотала, что жизнь далеко не всегда бывает приятна. Нет, черт возьми, далеко не всегда!.. Наливку допили, и Жервеза простилась с компанией. Как только она умолкала, глаза ее широко раскрывались, лицо цепенело и принимало совершенно безумное выражение. Ей, должно быть, мерещился пляшущий муж.
Вставая с постели на следующий день, она дала себе слово не ходить в больницу.
Да и зачем?
Ей вовсе не хотелось тоже свихнуться.
Но она поминутно впадала в задумчивость и все время была, как говорится, сама не своя.
Однако все-таки любопытно: неужели он все еще болтает руками и ногами?
Когда пробило двенадцать, Жервеза не могла удержаться. Она добежала до больницы, не замечая дороги, — так охвачена была она любопытством и ужасом.
Нечего было и справляться о состоянии больного!
Подойдя к лестнице, она услышала песенку Купо.
Все та же мелодия, все та же пляска, — словно она ушла отсюда всего минут десять назад.
В коридоре ей встретился вчерашний служитель. Он нес какое-то лекарство и, завидев Жервезу, любезно подмигнул ей.
— Значит, все то же? — сказала она.
— Все то же, — не останавливаясь, подтвердил служитель.
Жервеза вошла в палату, но у Купо были посетители, и она встала в уголку у дверей.
Белокурый и румяный студент стоял посреди комнаты, а стул он уступил пожилому лысому господину с лисьей мордочкой, с орденом в петлице.
Конечно, это главный врач: недаром у него такой острый, пронзительный взгляд, словно шило.
Такой взгляд бывает у всех этих шарлатанов.
Впрочем, Жервеза пришла сюда не ради этого господина. Она поднималась на цыпочки, чтобы из-за его лысины разглядеть Купо. Несчастный дергался и орал больше вчерашнего. В прежние времена Жервезе доводилось видеть, как парни из прачечной плясали ночи напролет во время карнавала, но никогда ей не могло прийти в голову, чтобы человек мог забавляться таким образом двое суток подряд. Она ради красного словца говорила «забавляться», — до забавы ли тут, когда помимо своей воли прыгаешь и корчишься, словно рыба на сковороде. Купо был весь в поту, пар от него шел больше прежнего — вот и вся разница. Он так накричался, что рот его, казалось, стал больше. Хорошо делали беременные женщины, что не заходили сюда! Несчастный вытоптал дорожку на тюфяках, покрывавших пол, она шла от матраца к окну: он столько раз проделал этот путь, что плотные тюфяки подались под его башмаками. Нет, в самом деле, во всем этом не было ничего веселого. Жервеза дрожала и сама удивлялась, зачем она пришла сюда.
Подумать только, вчера утром у Бошей все говорили, что она немножко прибавляет! Она и наполовину не могла показать того, что было! Теперь она гораздо подробнее разглядела, что творится с Купо.
Ей казалось, что никогда она не сможет забыть его широко раскрытых глаз, дикого взгляда, устремленного в пустоту.
Она прислушивалась к фразам, которыми студент-медик обменивался с врачом.
Студент подробно сообщал о том, как больной провел ночь, но Жервеза не все понимала: слишком много было мудреных слов. В конце концов все это означало, что ее муж всю ночь кричал и выплясывал.
Потом лысый господин — не очень, впрочем, вежливый, — заметил, наконец, ее присутствие. Когда студент сообщил ему, что это жена больного, он принялся допрашивать ее резким и суровым тоном, словно полицейский комиссар:
— А отец этого человека пил?
— Да, сударь, пил немного, как все пьют… Он умер… был выпивши, упал с крыши и разбился.
— А мать пила?
— Бог мой, да как все, сударь. Тут рюмочку, там рюмочку… Нет, семейство очень хорошее!..
У него был брат, но тот еще совсем молодым умер от падучей.
Врач уставился на нее своим пронзительным взглядом и грубо спросил:
— Вы тоже пьете?
Жервеза что-то залепетала, прижимая руку к сердцу, божилась и отнекивалась.
— Пьете!
Берегитесь, сами видите, до чего это доводит… Рано или поздно вы умрете вот таким же образом.
Жервеза прижалась к стене и замолчала.
Врач повернулся к ней спиной.
Он наклонился, не боясь запылить полы сюртука о тюфяк, и долго изучал судорожные движения Купо, выжидая его приближение, провожая его взглядом.
В этот день прыгали не руки, а ноги. Купо напоминал паяца, которого дергают за веревочку: конечности дергались, а туловище было неподвижно, словно одеревенело.
Болезнь постепенно усиливалась.
Казалось, под кожей у больного находилась какая-то машина. Каждые три-четыре секунды он весь содрогался короткой и резкой дрожью. Дрожь сейчас же прекращалась и через три-четыре секунды повторялась снова. Так вздрагивает на морозе заблудившаяся собака.
Живот и плечи подрагивали, как закипающая вода.
Какая это все-таки странная смерть! Человек умирает в корчах, словно женщина, боящаяся щекотки!
Между тем Купо глухо жаловался.