Казалось, ему было хуже, чем вчера.
По его прерывистым словам можно было догадаться, что у него все болит.
Его кололи бесчисленные булавки.
Со всех сторон что-то давило на его кожу. Какое-то скользкое, холодное и мокрое животное ползало по его ляжкам и кусало.
А в плечи впивались какие-то другие гадины и царапали ему спину когтями.
— Пить!
Ох, пить хочу! — беспрестанно кричал он.
Студент подал ему стакан лимонаду. Он жадно схватил стакан обеими руками и приник к нему, вылив половину жидкости, на себя, — но с ужасом и отвращением выплюнул первый же глоток.
— Что за черт!
Это водка! — закричал он.
По знаку врача, студент сам стал поить его водой из графина.
На этот раз Купо сделал глоток, но снова закричал, словно глотнул кипятка:
— Водка, черт ее дери!
Опять водка!
Со вчерашнего дня все, чем его поили, казалось ему водкой.
От этого жажда усиливалась, он ничего не мог пить, все его обжигало.
Ему приносили суп, — но, конечно, его хотели отравить, потому что от супа тоже пахло спиртом.
Хлеб был горький, ядовитый.
Все вокруг было отравлено.
Палата провоняла серой.
Купо обвинял окружающих, что они хотят отравить его, — нарочно зажигают у него под носом спички. Врач поднялся. Теперь он внимательно вслушивался в слова больного: Купо среди бела дня видел призраки. Ему казалось, что стены покрыты огромными, в парус величиной, тенетами. Потом эти паруса превращались в сети, которые то растягивались, то сжимались. Какая дикая игра! В сетях перекатывались черные шары, — такими шарами жонглируют клоуны. Шары эти были то с бильярдный шар, то с пушечное ядро, они то сжимались, то расширялись, и от одного этого можно было сойти с ума.
Но вдруг Купо закричал:
— Ой, крысы! Вон они, крысы!
Шары превратились в крыс.
Отвратительные животные росли на глазах, проскальзывали через сети, выскакивали на матрац и исчезали.
Из стены вылезала обезьяна, она подбегала к Купо так близко, что он отскакивал, боясь, как бы она не откусила ему нос, — и снова влезала в стену.
Вдруг все переменилось: очевидно, теперь запрыгали и стены, потому что Купо, охваченный ужасом и бешенством, выкрикивал:
— Ай, ай!
Ну, трясите меня, наплевать мне!..
Ай, ай!
Комната! Ай! На землю.
Да, бейте в колокола, сволочь вы этакая!
Играйте на органе, чтобы никто не слышал, как я зову на помощь!..
Эти мерзавцы поставили за стеной какую-то машину!
Вон она пыхтит, она взорвет нас всех на воздух… Пожар!
Горим! Пожар!
Кто-то кричит: «Пожар…» Все пылает.
Ох, какой свет, какой свет!
Все небо в огне, повсюду огни — красные, зеленые, желтые… Сюда!
На помощь!
Горим!
Выкрики перешли в хрип.
Теперь он бормотал только отрывочные, бессвязные слова. Губы его покрылись пеной, подбородок был весь забрызган слюной.
Врач потирал нос пальцем, — так он, очевидно, делал во всех серьезных случаях.
Он повернулся к студенту и вполголоса спросил:
— Температура, конечно, все та же? Сорок?
— Да, сударь.
Врач пожевал губами.
Он еще раз пристально и продолжительно поглядел на Купо.
Потом пожал плечами и сказал: