Купо впал в буйное помешательство: это был настоящий выходец из сумасшедшего дома.
Он бесновался, размахивал руками во все стороны, ударял себя, бил по стенам, по полу, кувыркался и наносил удары в пустоту, пытался отворить окно, прятался, защищался, звал на помощь, отвечал кому-то, поднимал невыносимый шум; у него был загнанный вид человека, окруженного целой толпой врагов.
Ему мерещилось, — это Жервеза поняла потом, — что он стоит на крыше и кроет ее цинком.
Купо раздувал губами огонь, переворачивал железо на жаровне, становился на колени и проводил большим пальцем по краям тюфяка, будто паял листы.
Да, умирая, он вспомнил свое ремесло, и он так страшно вопил, корчился и катался по воображаемой крыше, потому что какие-то мерзавцы не давали ему спокойно работать.
Эти гады издевались над ним со всех соседних крыш.
Негодяи напускали на него целые тучи крыс.
О, эти мерзкие животные! Они преследовали Купо.
Сколько он ни давил их, изо всей силы топая и шаркая ногами по полу, они снова и снова набегали стадами, — вся крыша была черна от них.
А тут еще пауки!
Купо изо всей силы натягивал штаны и прижимал их к ляжкам, чтобы раздавить забравшихся туда огромных пауков.
О, черт! Он так и не успеет выполнить работы, эти мерзавцы погубят его, хозяин посадит его в тюрьму!
Больной торопился изо всех сил, ему казалось, что у него в животе паровая машина. Широко разинув рот, он выдыхал дым, густой дым, наполнявший всю палату и выходивший в окно. Изогнувшись, отчаянно пыхтя, Купо выглядывал в окно, следя за столбом дыма, который все разрастался и, поднимаясь к небу, закрывал солнце.
— Ого, — кричал он, — тут вся банда с шоссе Клиньянкур! Все в медвежьих шкурах, с барабанами…
И больной наклонялся к окну, словно разглядывая с крыши идущую по улице процессию.
— Вот так компания! Львы и пантеры… гримасничают!.. — Паяцы оделись собаками и кошками. Тут и долговязая Клеманс… весь парик полон перьев… Ах, мать честная!
Кувыркается, как… Эй, голубушка, надо бы нам столковаться!..
Гады, фараоны, не смейте хватать ее!.. Не стреляйте, дьяволы!
Не стреляйте!..
Хриплый, полный ужаса голос переходил в крик; Купо наклонился, повторял, что там внизу фараоны и «красные штаны», что они целятся в него из ружей.
На стене он видел дуло пистолета, направленное прямо ему в грудь.
У него снова отнимали девку.
— Не стреляйте, дьяволы!
Не стреляйте!..
Тут стали разваливаться дома. Купо изображал, с каким шумом рушится целый квартал; все исчезало, все улетало.
Но он не успевал говорить, картины менялись в его мозгу с неуловимой быстротой.
Неистовое желание говорить переполняло его, и слова срывались с его языка беспорядочно, бессвязно, в горле у него клокотало.
Он орал все громче и громче.
— А, это ты!
Здравствуй!..
Ну, ну, без шуток!
Не хочу глотать твои волосы.
И он отмахивался руками, он дул, отмахиваясь от волос.
Студент спросил его:
— Кого вы видите?
— Жену, черт ее дери!
Он стоял к Жервезе спиною и глядел в стену.
Жервеза перепугалась и уставилась в ту же стену, ища там себя.
А Купо продолжал:
— Эй, не обматывай меня… Не надо меня связывать!..
Черт, да какая ты хорошенькая, как шикарно одета!
Где ты взяла все это, мерзавка?
С гулянки вернулась, дрянь?
Ну, постой, я с тобой разделаюсь!..
А, ты прячешь своего любовника за спиной?
Кто он?
A ну-ка присядь, я погляжу… О, черт, да это опять он!
И несчастный, сделав огромный прыжок, кинулся на стену, ударился в нее головой, но мягкая обивка обезвредила удар. Купо с глухим шумом свалился на тюфяк.
— Кого вы видите? — снова спросил интерн.
— Шапочник!