Жервеза не спускала глаз с кабачка дяди Коломба, на левой стороне: ей показалось, что Лантье вошел туда. Вдруг ее окликнула с улицы толстая простоволосая женщина в фартуке.
— Раненько вы встали, госпожа Лантье!
Жервеза нагнулась.
— А, это вы, госпожа Бош!..
У меня сегодня пропасть работы.
— Да, так вот оно и выходит. Само-то собой ничего не делается.
И начался разговор из окна на улицу.
Г-жа Бош была привратницей дома, в котором ресторан
«Двуголовый Теленок» занимал нижний этаж.
Жервеза часто поджидала Лантье в ее комнатушке, чтобы не сидеть одной с обедающими мужчинами.
Привратница сказала, что идет на улицу Шарбоньер: она хотела застать еще в постели должника служащего, с которого ее муж никак не мог получить за починку сюртука. Потом она стала рассказывать, как вчера один жилец привел к себе женщину и до трех часов ночи никому не давал спать.
Но, не переставая тараторить, г-жа Бош пристально, с жадным любопытством оглядывала Жервезу. Казалось, она для того только и пришла, для того и стала под окошком, чтобы выведать что-то.
— Лантье еще не вставал? — внезапно спросила она.
— Да, он спит, — ответила Жервеза и невольно вспыхнула.
Г-жа Бош с удовлетворением заметила на ее глазах слезы и отошла, ругая мужчин паршивыми бездельниками.
Но она тут же вернулась и крикнула:
— Ведь вы нынче идете в прачечную, правда?..
Мне тоже нужно кое-что постирать.
Я займу для вас место рядом, мы еще поболтаем.
— Потом, как бы охваченная внезапной жалостью, она добавила: — А вы бы лучше отошли от окна, бедняжечка вы моя. Еще заболеете… Глядите, совсем посинели.
Но Жервеза словно застыла у окошка. Прошло еще два томительно долгих часа.
Лавки открылись.
Поток блуз, спускавшийся с высот, уже иссяк.
Только отдельные запоздавшие рабочие, торопливо шагая, проходили заставу. Те, что застряли в кабачках, продолжали пить, отхаркиваться и плевать. Рабочих сменили теперь работницы: лакировщицы, модистки, цветочницы. Они быстро шли по бульварам, ежась в своей легкой одежонке. Шли они кучками, по три, по четыре, оживленно болтая, хихикая, сверкая глазами и поглядывая по сторонам. Время от времени проходила в одиночку какая-нибудь пожилая работница, бледная, худая, серьезная; она медленно шагала вдоль городской стены, обходя зловонные лужи. Потом пошли служащие. Они дули на пальцы и ели на ходу пятисантимовые булочки. Шли тощие заспанные молодые люди в коротких сюртуках, с синевой под глазами; шли желтые старички с изможденными от долгого сидения в конторе лицами; они быстро семенили по тротуару и поглядывали на часы, соразмеряя по ним скорость своей ходьбы секунда в секунду.
Наконец бульвары приняли свой мирный утренний вид.
Соседние рантье прогуливались на солнышке; простоволосые матери в грязных юбках укачивали грудных младенцев и меняли им пеленки на скамейках; сопливые, обтрепанные ребятишки возились кучками, ползали по земле, пищали, смеялись и плакали.
Жервеза чувствовала, что ей становится трудно дышать, — смертельная тоска охватила ее, она больше уже ни на что не надеялась: ей казалось, что все кончено, что время остановилось, что Лантье не вернется никогда.
Ее блуждающий взгляд переходил с почерневшей, пропитанной смрадом старой бойни на белесый остов строящейся больницы, сквозь зияющие пустые окна которой видны были голые палаты, куда скоро придет косить смерть.
А прямо перед ней, над городской стеной, над шумно пробуждающимся Парижем небо разгоралось все ярче, и сверкающие солнечные лучи ослепляли ее.
Когда Лантье спокойно вошел в комнату, Жервеза уже не плакала. Она сидела на стуле, бессильно опустив руки.
— Это ты, ты! — закричала она, бросаясь к нему.
— Да, я.
А дальше что? — ответил он.
— Да что ты, одурела, что ли?
Он оттолкнул ее и сердито швырнул свою черную фетровую шляпу на комод.
Это был молодой человек лет двадцати шести, маленького роста, с очень смуглой красивой физиономией, с тонкими усиками, которые он все время машинально покручивал.
На нем были синие холщовые рабочие штаны и старый, засаленный, узкий в талии сюртук. Говорил он с резким провансальским акцентом.
Жервеза снова опустилась на стул и тихонько, прерывающимся голосом стала жаловаться:
— Я всю ночь глаз не смыкала… я думала, тебя убили… Где ты был?
Где ночевал?..
Боже мой!
Не говори ничего, я с ума сойду!..
Огюст, где ты был?
— Где надо, там и был, — отвечал Огюст, пожимая плечами.
— В восемь часов был в Гласьере, у того приятеля, что хочет открыть шапочную мастерскую.
Ну, и засиделся там. Конечно, я предпочел заночевать… И потом — ты отлично знаешь, я терпеть не могу, когда за мной шпионят. Оставь меня, пожалуйста, в покое!
Жервеза снова зарыдала… Шум голосов, резкие движения Лантье, который сердито двигал стульями, разбудили детей.
Они уселись полуголые в кровати и начали ручонками приглаживать волосы. Услыхав материнский плач, они отчаянно заревели: слезы хлынули градом из их заспанных слипавшихся глазенок.
— Ну, пошла музыка! — в бешенстве закричал Лантье.
— Смотрите, я уйду! Да, уйду!