Рассердилась она на него только раз, когда он, желая насильно поцеловать ее, больно схватил ее за волосы.
К концу июня Купо утратил всю свою веселость.
У него был болезненно упрямый вид.
Жервеза, испуганная его взглядами, загораживала на ночь дверь.
Однажды он дулся на нее с воскресенья до вторника, а во вторник, в одиннадцать часов вечера, постучался к ней.
Жервеза не хотела впускать его, но он просил ее таким дрожащим, таким нежным голосом, что в конце концов она отодвинула загораживавший дверь комод.
Когда Купо вошел, Жервеза подумала, что он болен: лицо его было бледно, глаза покраснели.
Он стоял перед ней и бормотал что-то, покачивая головой.
Нет, нет, он не болен.
Он плакал целых два часа там, наверху, у себя в комнатке. Он плакал, как ребенок, уткнувшись в подушку, чтобы его не слыхали соседи.
Вот уж три ночи, как он не смыкает глаз.
Так дальше продолжаться не может.
— Послушайте, Жервеза, с этим надо покончить, — сказал он сдавленным голосом, и слезы снова подступили у него к горлу.
— Мы поженимся.
Я так решил, я этого хочу.
Жервеза была изумлена.
Она стала очень серьезной.
— Ах, господин Купо, — прошептала она, — что это вам пришло в голову!
Я никогда не добивалась этого, вы отлично знаете… Неподходящее это для меня дело — вот и все!
Нет, нет, теперь я говорю очень серьезно. Подумайте хорошенько. Прошу вас.
Но он продолжал качать головой с видом непреклонной решимости.
Все уже обдумано.
Он спустился потому, что хочет, наконец, заснуть спокойно.
Пусть она не заставляет его снова плакать у себя наверху.
Как только она скажет да, он перестанет ее мучить, и она сможет идти спать.
Он хочет только одного: чтобы она сказала ему да.
Они переговорят подробно завтра.
— Я, конечно, не скажу вам так вот просто да, — ответила Жервеза.
— Я не хочу, чтобы вы потом обвиняли меня, будто я толкнула вас на глупость… Напрасно вы так настаиваете, господин Купо.
Вы сами не знаете, какие у вас чувства ко мне, Я уверена, что если бы мы неделю не встречались, все бы это прошло.
Мужчины часто женятся ради одной только ночи, а потом идут другие ночи и дни, и так тянется вся жизнь, и люди делаются ненавистны друг другу… Сядьте, я хочу с вами поговорить.
Разговаривая о женитьбе, они просидели до часа ночи в темной комнате при тусклом свете коптящей свечи, с которой они забывали снимать нагар. Они говорили вполголоса, чтобы не разбудить детишек, Клода и Этьена, которые спали на одной подушке, тихонько посапывая во сне.
Жервеза каждую минуту возвращалась к ним и показывала на них Купо. Недурное она принесет ему приданое!
В самом деле, как она может заставить его кормить двух малышей?
И потом — какой стыд. Что будут говорить соседи?
Все видели ее с сожителем, все знают ее прошлое; не очень-то будет удобно, если они поженятся через какие-нибудь два месяца после этой истории.
Но Купо на все эти доводы только пожимал плечами.
Наплевать ему на соседей!
Он не сует носа в чужие дела, он не охотник пачкаться!
Ну, хорошо, она жила с Лантье.
Так что за беда?
Она ведь не зарабатывала этим и не старается водить мужчин на дом, как это делают многие женщины, и притом побогаче ее.
Что же до детей, ну будут расти, надо воспитать их, черт возьми!
Никогда ему не найти такой мужественной, доброй, прекрасной женщины.
Да, наконец, дело даже не в этом. Даже если бы он подобрал ее на улице и она была бы уродина, скверная, ленивая и с целой кучей чумазых ребятишек — и это бы его не остановило: он ее хочет.
— Да, я вас хочу, — повторял он, беспрерывно ударяя себя кулаком по колену.
— Слышите? Хочу… Думаю, на это ничего нельзя возразить.
Мало-помалу Жервеза слабела.
Какая-то робость охватила ее перед этим грубым желанием и стремлением к ней.
Она возражала как-то несмело, руки ее бессильно упали на колени, лицо было полно нежности.