В полуоткрытое окно дышала ясная июньская ночь; порывы теплого ветра колебали пламя свечи, которое вздрагивало, накреняясь на оплывшем, красноватом, коптящем фитиле.
В глубокой тишине заснувшего квартала был слышен только плач ребенка: отец его мертвецки пьяный спал, растянувшись, посреди бульвара.
Где-то далеко, в ресторане, скрипка играла залихватскую кадриль: ее четкие, прозрачные, разрозненные звуки доносились, как переборы гармоники.
Видя, что молодая женщина больше не возражает и молча, смущенно улыбается, Купо взял ее за руки и притянул к себе.
Жервезу охватило то безвольное состояние, которого она так боялась. В такие минуты она бывала слишком взволнована и растрогана, чтобы противиться, чтобы огорчать кого бы то ни было.
Но кровельщик не понял, что Жервеза отдается ему: он лишь стиснул ее руки изо всех сил, чтобы показать ей, что она в его власти, и они оба вздохнули от избытка чувств, несколько облегченные этим легким ощущением боли.
— Вы согласны, правда? — спросил Купо.
— Как вы мучаете меня! — прошептала Жервеза.
— Вы хотите этого?
Пусть будет по-вашему… Боже мой, может быть, мы делаем страшную глупость…
Купо поднялся, обнял Жервезу за талию и чмокнул в лицо.
Потом он первый же спохватился, так как поцелуй вышел очень громким, поглядел на Клода и Этьена и на цыпочках направился к двери, тихо говоря:
— Т-с-с! Будем благоразумны. Не надо будить малышей… До завтра…
И он ушел к себе наверх.
Жервеза чуть ли не целый час сидела на кровати, не раздеваясь и дрожа всем телом.
Она была растрогана и находила Купо очень благородным, потому что одно мгновение она уже была уверена, что все кончено, что он не уйдет и будет спать с нею.
Пьяница внизу, под окном, ревел жалобно и хрипло, как заблудившаяся скотина.
Залихватская скрипка вдали смолкла.
В следующие дни Купо уговаривал Жервезу зайти вечером к его сестре на улицу Гут-д'Ор. Но молодая женщина, робкая по природе, очень боялась этого посещения Лорилле.
Она заметила, что кровельщик и сам в глубине души побаивался родственников. Конечно, он не зависел от г-жи Лорилле; она даже не была старшей в семье.
А матушка Купо несомненно согласится на женитьбу сына: ведь она никогда не перечила ему.
Но вся семья знала, что Лорилле зарабатывают около десяти франков в день, и это придавало им несокрушимый авторитет.
Купо не осмеливался жениться, пока они не примут его будущей жены.
— Я говорил им о вас, они знают о нашем решении, — объяснял он Жервезе.
— Боже мой!
Какое вы еще дитя!
Пойдем сегодня же вечером… Я вас предупреждал, ведь так, а?
Может быть, моя сестра покажется вам немного грубоватой.
Да и Лорилле тоже не всегда любезен.
Конечно, они очень недовольны, потому что если я женюсь, то перестану ужинать у них и они не смогут на мне экономить.
Но это ничего не значит, они вас не выгонят… Сделайте это для меня, это совершенно необходимо.
Слова Купо еще больше напугали Жервезу.
Но в конце концов она все-таки уступила. Они решили пойти в субботу вечером.
Купо зашел за ней в половине девятого.
Она была уже одета: на ней было черное платье, муслиновая набивная шаль с желтым узором и белый чепчик, отделанный кружевом.
За шесть недель работы она скопила семь франков на шаль и два с половиной на чепчик. Платье было переделано из старого, вывернутого и вычищенного.
— Они вас ждут, — говорил Купо, идя с Жерзезой по улице Пуассонье.
— О! Они уже начинают привыкать к мысли, что я женюсь.
Сегодня они как будто очень любезны… И потом, если вы никогда не видели, как делают золотые цепочки, вам будет развлечение поглядеть.
У них как раз спешный заказ к понедельнику.
— У них есть золото? — спросила Жервеза.
— Еще бы! И на стенах, и на полу, и повсюду.
Тем временем они вошли в круглые ворота я пересекли двор.
Лорилле жили на седьмом этаже, в подъезде В.
Купо, смеясь, крикнул Жервезе, чтобы она покрепче держалась за перила и не выпускала их.
Она подняла голову и, щурясь, взглянула вверх, в бездонную, узкую клетку лестницы, освещенную тремя газовыми рожками, — по одному на каждые два этажа. Последний рожок на самом верху мерцал, как звездочка, в черном небе, а два других бросали вдоль бесконечной спирали ступеней длинные, разорванные полосы света.
— Ага, — сказал кровельщик, взобравшись на площадку второго этажа. — Здорово пахнет луковым супом.
Здесь, наверно, ели луковый суп.
В самом деле лестница В, серая, грязная, с сальными перилами, с облупившимися стенами, насквозь пропахла крепким кухонным запахом.
От каждой площадки отходили узкие, гулкие коридоры; в них вели желтые двери, захватанные дочерна грязными руками.