Из свинцовых помойных ящиков под окнами несло вонючей сыростью; эта вонь смешивалась с едким запахом жареного лука.
Снизу доверху, от первого до седьмого этажа, раздавался стук посуды, дребезжание кастрюль, скрежет сковородок, с которых соскребали ложками приставшие кусочки пищи.
На втором этаже, сквозь приоткрытую дверь, на которой было написано крупными буквами «Живописец», Жервеза увидела двух мужчин с трубками, окутанных клубами табачного дыма. Они сидели за столом, перед куском провощенного холста, и кричали, бешено жестикулируя.
Третий и четвертый этажи были спокойнее; сквозь дверные щели доносился только мерный скрип колыбели, заглушенный плач ребенка и, словно глухой шум воды, низкий женский голос, торопливо что-то бормотавший — слов нельзя было разобрать.
Кое-где к дверям были прибиты дощечки: на одной Жервеза прочла
«Обойщица г-жа Годрон» и еще —
«Картонажная мастерская г-на Мадинье».
На пятом этаже происходила драка: от страшного топота дрожал пол, слышался грохот падающих стульев, брань, крики, удары; это не мешало соседям играть в карты, открыв дверь для притока свежего воздуха.
Добравшись до шестого этажа, Жервеза совсем запыхалась: она не привыкла к таким подъемам. У нее кружилась голова от этой все время мелькавшей перед глазами стены, от бесконечно сменяющихся приоткрытых дверей.
На площадке расположилось какое-то семейство: отец мыл тарелки на маленькой глиняной печурке около помойного ведра, а мать, прислонившись к перилам, подмывала ребенка, собираясь уложить его спать.
Купо подбодрял Жервезу. Теперь уже немного осталось.
И когда они, наконец, добрались до седьмого этажа, он ласково улыбнулся, чтобы придать ей мужества; Жервеза, подняв голову, старалась угадать, откуда раздается тонкий, пронзительный голос, который она сквозь весь этот шум слышала с самой первой ступеньки.
Это пела под самой крышей, на чердаке, маленькая старушка, швея, одевавшая дешевых кукол.
Потом Жервеза увидела, как в дверь напротив вошла высокая девушка с ведром. На одно мгновение показалась комната, смятая постель, и на постели полуодетый мужчина; он валялся, уставив глаза в потолок, и как будто чего-то ждал.
Когда дверь захлопнулась, Жервеза увидела приклеенную к ней карточку, на которой было написано от руки:
«Мадемуазель Клеманс, гладильщица».
Стоя на верхней площадке, запыхавшаяся, с подкашивающимися ногами, Жервеза перегнулась через перила, чтобы поглядеть вниз.
Теперь уже нижний газовый рожок мерцал, как звездочка, в глубине узкого семиэтажного колодца.
И все запахи дома, вся эта громадная рокочущая жизнь жарко дохнула на нее снизу, ударив прямо в ее испуганное лицо, — ей показалось, что она стоит на краю пропасти.
— Мы еще не пришли, — сказал Купо.
— Это целое путешествие.
Он свернул налево, в длинный коридор.
Потом повернул еще два раза: первый раз опять налево, второй — направо.
Узкий темный коридор с облупившейся штукатуркой, кое-где освещенный тусклыми газовыми рожками, уходил вдаль и иногда раздваивался. Совсем одинаковые двери следовали одна за другой, как в тюрьме или монастыре; почти все они были широко распахнуты, и все комнаты с их нищенской рабочей обстановкой были пронизаны рыжевато-золотистым светом теплого июльского вечера.
Наконец они подошли к совершенно темному проходу.
— Ну, вот мы и пришли, — сказал кровельщик.
— Осторожно! Держитесь за стену. Здесь три ступеньки.
Жервеза очень осторожно сделала в темноте с десяток шагов; она споткнулась и отсчитала три ступеньки.
В конце прохода Купо, не стучась, толкнул дверь.
На пол упала яркая полоса света.
Они вошли.
Это была узкая, вытянутая в длину комната, казавшаяся продолжением коридора.
Полинявшая шерстяная занавеска, вздернутая сейчас на шнурке, делила ее на две части.
В передней половине стояла кровать, задвинутая в угол, под скошенный чердачный потолок, чугунная печка, еще теплая от стряпни, два стула, стол и шкаф, у которого был отпилен выступ внизу, чтобы можно было втиснуть этот шкаф между кроватью и дверью.
Во второй половине помешалась мастерская. В глубине стоял узкий горн с поддувалом; направо были вделаны в стену тиски; над ними, на полке, валялись старые железные инструменты; налево, возле окна, стоял маленький верстачок, заваленный щипчиками, резцами и микроскопическими пилками. Все это так и лоснилось от грязи.
— Это мы! — крикнул Купо, подходя к занавеске.
Но ему ответили не сразу.
Жервеза, взволнованная и потрясенная мыслью, что входит в комнату, полную золота, держалась позади кровельщика и, робко лепеча, кивала головой, приветствуя хозяев.
Яркий свет от лампы, стоявшей на верстаке, и от раскаленных углей, пылавших в горне, еще больше усиливал ее смущение.
Наконец она разглядела г-жу Лорилле, рыжую и довольно толстую женщину небольшого роста. Напрягая короткие руки, она большими клещами изо всех сил протаскивала черную металлическую нить сквозь волок — стальную дощечку с отверстиями, прикрепленную к тискам.
Сам Лорилле, такой же маленький, но худощавый и проворный, как обезьяна, работал у станка щипчиками, орудуя над чем-то до такой степени крошечным, что предмет этот совершенно исчезал в его узловатых пальцах.
Муж первый поднял голову. У него были редкие волосы и длинное болезненное лицо, изжелтабледное, как старый воск.
— А! Это вы. Хорошо, хорошо! — пробормотал он.
— Мы, как видите, торопимся… Не входите в мастерскую, вы нам помешаете.
Оставайтесь в комнате.
И он снова взялся за свою мелкую работу. Зеленоватый отблеск от круглого графина с водой падал на его лицо, а свет от лампы, преломляясь в графине, прыгал зайчиками по его работе.
— Возьмите стулья, садитесь, — крякнула, в свою очередь, госпожа Лорилле.
— Это та самая женщина?
Хорошо, хорошо.
Она свернула проволоку, положила ее на горн и стала прокаливать, чтобы затем протащить сквозь последние отверстия волока. Угли она раздувала широким деревянным поддувалом.