Отправляют в одну минуту… Совсем как у зубного врача: не успел заорать, а зуба уж и нет.
Венчают без боли, как зубы рвут.
— Да, чистая работа, — насмешливо пробормотал Лорилле.
— Отваляют в пять минут, а свяжут на всю жизнь.
Эх ты, бедный Смородинка!
И все четверо свидетелей похлопали надувшегося кровельщика по плечу.
Жервеза тем временем обнимала матушку Купо; она улыбалась, но глаза ее были влажны; старуха, всхлипывая, что-то говорила ей.
— Не бойтесь, — отвечала Жервеза, — я сделаю все, что будет в моих силах.
Если нам будет плохо, то не по моей вине.
Нет, нет, я так хочу быть счастливой… И потом — что сделано, то сделано. Ведь так? Теперь мы уж сами должны позаботиться о себе.
Все отправились прямо в «Серебряную Мельницу».
Купо взял жену под руку.
Они шли смеясь, оставив далеко позади всех остальных, не замечая ни домов, ни прохожих, ни экипажей.
Оглушительный шум предместья отдавался звоном у них в ушах.
Как только пришли в ресторанчик, Купо заказал два литра вина, хлеба и ветчины, чтобы перекусить на скорую Руку. Он велел подать все это запросто, без тарелок и скатерти, в маленькой застекленной комнатке первого этажа.
Но увидев, что Бош и Шкварка-Биби проголодались не на шутку, он заказал еще вина и кусок сыра.
Мамаша Купо была слишком взволнована, чтобы есть.
Жервеза умирала от жажды и стакан за стаканом пила воду, слегка подкрашенную вином.
— Я плачу, — сказал Купо и немедленно направился к стойке. Он заплатил четыре франка и двадцать сантимов.
Был уже час дня. Начали прибывать приглашенные.
Первой появилась г-жа Фоконье, полная, еще красивая женщина, парней было полотняное платье с набивными цветами, розовый шейный платочек и чепец, слишком обильно украшенный искусственными цветами.
Вслед за ней пришли вместе мадемуазель Реманжу, хрупкая старушка в неизменном черном платье, которое она, казалось, не снимала даже на ночь, и г-жа Годрон с мужем. Коричневый пиджак неповоротливого, как медведь, г-на Годрона трещал при каждом движении. Г-жа Годрон была беременна; ее огромный, выпирающий, круглый живот казался еще больше от сидевшей в обтяжку ярко-фиолетовой юбки.
Купо объявил, что Сапога ждать не надо: он встретится с ними по дороге в Сен-Дени.
— Ну и дела! — закричала, входя, г-жа Лера. — Нас, кажется, вымочит до нитки.
Забавно! Вот будет весело!
Она подозвала все общество к двери ресторана и показала на черные, как чернила, тучи, быстро надвигавшиеся на Париж с юга.
Г-жа Лера, старшая сестра Купо, женщина высокая, сухопарая, с мужскими ухватками, говорила в нос.
На ней было чересчур широкое бордово-красное платье с длинными бахромками, в котором она была похожа на худого пуделя, только что вылезшего из воды.
Размахивая зонтом, как тросточкой, она подошла к Жервезе, поцеловала ее и сказала:
— Вы представить себе не можете, какой на улице ветер.;.
Просто обжигает лицо!
Все стали говорить, что уже давно чувствовали приближение грозы.
Г-н Мадинье сказал, что едва они вышли из церкви, он понял, что им за штука готовится.
Лорилле сказал, что мозоли не давали ему спать с трех часов ночи.
Впрочем, иначе и быть не могло: целых три дня стоит невыносимая жара.
— Может быть, пройдет стороной? — повторял Купо, стоя в дверях и беспокойно вглядываясь в небо.
— Мы ждем сестру.
Как только она придет, можно отправляться.
В самом деле, г-жа Лорилле запаздывала.
Г-жа Лера заходила за ней, чтобы идти вместе, но та только еще надевала корсет, и они из-за этого поругались.
Сухопарая вдова добавила брату на ухо:
— Я ей все высказала.
Она теперь зла, как собака!
Вот увидишь сам, что с ней делается!
Решили подождать еще четверть часика. Гости шатались по залу и толкались среди посетителей, заходивших выпить рюмочку у стойки… Время от времени Бош, г-жа Фоконье или Шкварка-Биби выходили на тротуар и глядели на небо.
Дождь еще не начался, но становилось все темней, порывы ветра вздымали крутящиеся облачка белой пыли.
При первом ударе грома мадемуазель Реманжу перекрестилась.
Все взоры с тоской устремились на стенные часы над зеркалом: было без двадцати два.
— Ну вот! — воскликнул Купо.
— Ангелочки заплакали!