— Ах, я согласна на все, — ответила она смеясь.
— Со мной нетрудно поладить.
Пойдем мы или не пойдем, — мне все равно. Мне и здесь очень хорошо, мне ничего больше не надо.
В самом деле, лицо ее светилось тихой радостью.
Она успела уже поговорить с каждым из гостей спокойно, тихим и растроганным голосом, в споры она не вмешивалась.
Всю грозу она просидела неподвижно, широко раскрытыми глазами глядя на молнии, как будто в этих резких вспышках света видела какие-то важные предзнаменования для своего будущего.
Один г-н Мадинье до сих пор ничего не предлагал.
Раздвинув квадратные фалды своего фрака, он стоял, опершись на стойку, и посматривал на всех с важным видом.
Он медленно сплюнул, прежде чем заговорить, и закатил свои выпуклые глазищи.
— Господи, — сказал он наконец. — Можно ведь пойти в музей…
И, погладив подбородок, он поглядел на собравшихся, вопросительно подмигивая.
— Там есть всякие древности, картины, портреты — масса всяких вещей.
Очень поучительно… Возможно, вы этого не знаете.
Надо посмотреть хоть раз в жизни.
Все недоуменно переглядывались.
Нет, Жервеза никогда не была в музее, г-жа Фоконье тоже, и Боши, да и все остальные.
Только Купо припоминал, что как будто ходил туда как-то в воскресенье, но, право, он ничего не помнит.
Однако все колебались, пока г-жа Лорилле, на которую важность Мадинье произвела большое впечатление, не решила, что это будет очень прилично и благородно.
Раз уж день все равно пропал, раз уж пришлось одеться, так стоит, по крайней мере, увидеть что-нибудь поучительное.
Все согласились с ней.
Так как дождь продолжал накрапывать, то пришлось попросить зонтики у хозяина ресторана; зонтики были старые, забытые здесь в разное время посетителями, голубые, коричневые, зеленые. Итак, все общество отправилось в музей.
Через предместье Сен-Дени повернули направо, в Париж.
Жервеза и Купо, обогнав всех, снова шли впереди.
Г-н Мадинье взял теперь под руку г-жу Лорилле, так как мамаша Купо осталась в ресторане, — у нее болели ноги.
За ними шел Лорилле с г-жой Лера, далее Бош с г-жой Фоконье, Шкварка-Биби с мадемуазель Реманжу; позади выступала чета Годрон.
Всех было двенадцать человек. Они шествовали по тротуару настоящей процессией.
— Ах, мы здесь решительно ни при чем! Честное слово! — говорила г-жа Лорилле г-ну Мадинье.
— Мы даже не знаем, где он ее подцепил; то есть, вернее, слишком хорошо знаем. Но не нам об этом говорить, правда?..
Мой муж был принужден купить им кольца.
А сегодня утром пришлось одолжить им десять франков. Без этого не удалось бы сыграть свадьбу.
И потом, что это за невеста, которая не может привести на свадьбу ни одного родственника?!
Она говорила, что у нее в Париже есть сестра, колбасница.
Почему она ее не пригласила, коли так?
Она остановилась и показала на Жервезу, которая сильно прихрамывала на покатом тротуаре.
— Посмотрите-ка! Хороша, нечего сказать!..
Хромуша!
Это словцо — «хромуша» — обежало всех гостей.
Лорилле, хихикая, заявил, что так ее и надо всегда называть. Но г-жа Фоконье заступилась за Жервезу: нечего издеваться над ней, она очень порядочная, а уж какая работница! Лучше не надо. Г-жа Лера, которой постоянно приходили в голову двусмысленности, назвала ногу Жервезы «любовный костыль» и добавила, что многие мужчины любят это, но не захотела объяснить, что именно она под этим подразумевала.
Через улицу Сен-Дени вся компания вышла на бульвар и остановилась на минуту перед потоком экипажей, но потом все-таки решилась перейти мостовую, превращенную дождем в сплошное жидкое месиво.
Дождь зарядил снова. Открыли зонты: громадные, старомодные, они качались в руках у мужчин.
Женщины подобрали юбки.
Процессия двинулась по грязи и растянулась от одного тротуара до другого.
Два уличных сорванца заулюлюкали, показывая на них; стали сбегаться прохожие; любопытные лавочники выглядывали в окна.
В растущей толпе, на мокром сером фоне бульвара, отдельные парочки свадебной процессии выделялись резкими пятнами — ярко-синее платье Жервезы, серое полотняное платье с набивными цветами г-жи Фоконье, канареечно-желтые брюки Боша.
Мадинье в своем фраке с квадратными фалдами и Купо в глянцевитом сюртуке выступали с праздничной торжественностью, словно ряженые на маскараде, между тем как нарядный туалет г-жи Лорилле, бахромки г-жи Лера и обтрепанные оборки мадемуазель Реманжу воплощали все разнообразие мод в этом необыкновенном параде убогой роскоши.
Но наибольшее веселье вызывали мужские шляпы, — старые, потускневшие от долгого пребывания в темных шкафах, — шляпы самых невероятных фасонов: высокие, с расширяющейся или остроконечной тульей, с удивительными полями — плоскими или загнутыми, чересчур широкими или, наоборот, совсем узенькими.
Веселье дошло до предела, когда в хвосте процессии, в виде заключительного аккорда, проследовала, выставив огромный живот, беременная г-жа Годрон в ярко-фиолетовой юбке.
Впрочем компания не ускоряла шага.
Наоборот, все были очень довольны, что на них смотрят, и добродушно посмеивались, не обижаясь на шутки.
— Смотрите, смотрите!